Он подошел к окну, из которого пробивался луч света. Рыданья девушки стихли. Изредка часовой у входа окликал прохожих обычным: «Кто идет?» — и опять тихо. Крепко спит дедка. Медленно ползли неощутимые минуты.
— Слушай, парень, — шепчут горячие губы, — мне все равно пропадать: не офицер, так те замучат. Бери меня, хлопчик милый, чтобы не та собака дивочисть мою забрала.
— Что ты говоришь, Христина?
Слова девушки простые, нежные — ведь он знает, почему эти слова.
И вот убежало куда-то в сторону сегодняшнее. Забыт замок на двери, рыжий казак, комендант, звериные побои, семь душных, бессонных ночей, и па миг остались только горячие губы и чуть влажное от слез лицо.
Вдруг вспомнилась Тоня.
«Как можно было ее забыть?.. Чудные, родные глаза».
Как пьяный, он стоял, шатаясь и смотрел на решетку. Руки Христины нашли его:
— Чего же ты?
Сколько чувства в этом вопросе! Он нагибается к ней и, крепко сжимая руки, говорит:
— Я не смогу, Христина. Ты — хорошая... — и еще что-то говорил, чего сам не понял.
Выпрямился, чтобы разорвать нестерпимую тишину, шагнул к нарам. Сев на краю, затормошил деда:
— Дедунь, дай закурить, пожалуйста.
В углу, закутавшись в платок, рыдала девушка.
Днем пришел комендант, и казаки увели Христину. Она попрощалась глазами с Павлом. В них был укор. И когда за ней захлопнулась дверь, в его душе стало еще тяжелее и непрогляднее.