Я хочу к Луне

*Самые лучшие сны Альбусу снились в доме у Луны, в ее старой комнатке наверху, под самой крышей*

Луна уже собиралась идти спать, когда камин вдруг чихнул, выплюнул облачко сажи и заговорил голосом Гарри:

— Луна, ты дома? Можно к тебе? Я не один.

К ней, конечно же, было можно.

Уже через секунду Гарри шагнул на ковер, из его рук рыбкой выскользнул ребенок и спрятался за спиной у Луны, вцепившись в ее ногу.

— Уходи, — заявил ему Альбус.

Гарри вздохнул и отвернулся. Пока он усиленно тер переносицу, Луна успела отправить Ала в ванную умываться.

— Мы не знаем, что делать, Луна. Он не дает нам колдовать. То и дело плачет. Вчера спрятал наши палочки, еле нашли. А сегодня вечером Джин его искупала, призвала полотенце — и все, сразу в рев. Мы ничего уже понять не можем. Джинни… она злится, почему именно ты.

— Просто вы так и не научились видеть мозгошмыгов. Они так и кружатся вокруг него. С ними нужно просто договориться.

Гарри потер лоб, словно у него разболелась голова.

— А на прошлой неделе снова приглашали целителя. Сказал, уровень магического потенциала достаточно высокий, но он никогда не видел ребенка с таким сильным ментальным блоком. Когда у детей так долго не случается первого выброса, это… даже почище сквиба будет. К Снейпу ходил. Он сказал, к таким маленьким детям легилименцию нельзя применять, даже он бы не взялся. Сказал идти домой и не дурить.

Луна тихонько дотронулась до его плеча.

— Быть может, вы просто чересчур сильно ждете.

Гарри вымученно улыбнулся и шагнул к камину.

— Папа! — Альбус вернулся с полдороги, подбежал к Гарри, уже занесшему руку с летучим порохом над камином, запрыгнул ему на руки и крепко обхватил руками шею. — Папа!

Шумно всхлипывая отцу в ухо, он рыдал долго, так отчаянно и упоенно, как умеют только маленькие дети. Гарри беспорядочно гладил его по спине и растерянно глядел на Луну.

В прошлый раз Ала приводила Джинни — поздней ночью, взвинченная и расстроенная, зажимая брыкающегося сына подмышкой. Вырвавшись от матери, он забрался Луне на руки и почти сразу заснул, зареванный и весь вспотевший. «Странный ребенок, — сказала Джинни, глядя на них, кривя и кусая губы. — И тем особеннее Гарри его любит. Любил бы он так Джейми», — вырвалось вдруг у нее с горечью. «Ну, тем особеннее любишь его ты, — неуклюже успокоила ее Луна. — Джейми вообще очень легко любить». Джинни с ней месяц потом не разговаривала.

— Чшшш, — наконец тихонько шепнула Луна, — иди сюда, мышонок. Давай отпустим папу. Иди, Гарри, все будет хорошо.

Когда Альбус оставался у нее, он любил спать в старой комнатке Луны, наверху, под самой крышей. Здесь всегда было немного пыльно, пахло травами и солнцем, и всегда можно было найти какое-нибудь сокровище в бесконечной россыпи больших и маленьких коробочек: старые бусы, засушенные цветы, цветные стеклышки…

— Ой, Луна! Ты все-таки выпустила их!

Альбус уже забыл свои недавние слезы. Он ликующе сжимал в руках старый «ловец снов». Нити с него Луна сняла наутро после прошлой их встречи. Ал тогда нашел его в коробке среди прочего хлама и ужасно расстроился. Как же скучно бедным снам в ловушке, когда их долго никто не смотрит... и как грустно тем, кто ждал-ждал эти сны, а они так и не приснились...

— А хочешь, я расскажу тебе секрет? – сделался вдруг серьезным Альбус. — Магия — это туман на земле. Вы его не видите, а я вижу.

Луна немигая уставилась на него.

— Правда? А какой он? Расскажи!

— Он пушистый и светится. Как бабушкин желтый абажур! И я все время боюсь на него наступить. Всегда прошу у него прощения, когда иду и нечаянно наступаю — а он всегда прощает. А когда вы колдуете палочками, он становится фиолетовым и рвется, ему больно! Я бы хотел, чтобы все волшебные палочки в мире исчезли, чтобы магии было не так больно, когда ею колдуют!

Его губы задрожали.

Луна вздохнула.

— Но ведь если магией совсем не пользоваться, то ей будет грустно. Как пойманным снам. Это как воздух, если им не дышать.

Альбус передумал плакать и взволнованно спросил:

— А воздуху больно, когда им кто-то дышит?

«О господи, — мелькнул непрошенный мозгошмыг. — Джинни меня убьет».

— Я не знаю. Наверное, да. Но я думаю, воздух не захотел бы, чтобы исчезли все люди, все животные и птицы, и он остался совсем один. Я думаю, даже когда ему немного больно, он все равно рад, что есть кто-то, кто может им дышать и быть от этого живым. И если бояться причинить магии боль, хранить ее, то туман рано или поздно свернется хлопьями, как кислое молоко.

— Бе-е-е! — понимающе скривился Ал. Какая гадость! Он вспомнил, как вчера утром хватанул прокисшего молока и долго плевался потом. И как улыбалась мама, когда он жадно запивал компотом.

— И тут главное — попросить. Не взять лишнего. Как ты думаешь — чего бы захотела сама магия, если можно было бы у нее спросить? Выбрала бы она, чтобы никогда не было больно, но зато растаять и никогда больше не быть?

— Это... еще грустнее, — тихо прошептал Альбус.

Луна перевернулась на спину, заложив руки под голову. Какое-то время они лежали молча, угадывая в полумраке родные улыбающиеся лица на потолке, увитые вязью одного-единственного повторяющегося слова.

Луна тихонько улыбалась. Ал заворочался.

— И все равно, — упрямо пробормотал он, — через палочку ей больно. Я не хочу ее мучить.

— А ты просто спроси у нее.

Альбус зажмурился. Он лежал с закрытыми глазами так долго, Луна подумала было, что он нечаянно заснул, как он вдруг вздрогнул и широко распахнул глаза. Потолок осветился мелкой россыпью разноцветных огоньков. Луна ахнула от восторга.

— Как красиво! Это же настоящее волшебство!

— Ты же ведь видела? Видела?! Я просто очень захотел и сильно-сильно подумал об этом туману! А потом сдул его с ладоней, тихонько, чтоб ему было не больно падать, и...

Альбус снова расплакался, взбудораженный своим первым стихийным выбросом, завороженный, счастливый. Луна слушала, как он шумно сопит и тихо всхлипывает, постепенно успокаиваясь, засыпая, крепко вцепившись в ее руку. «Странный ребенок», — вспомнила вдруг она и улыбнулась. Луна лежала и представляла, что она — стакан с газировкой, в которой пузырьки — это нежность. Они поднимаются со дна, лопаются и шипят, и их так много, а на дне еще больше. И от этого щекотно и почему-то немножечко больно — наверное, как воздуху, когда им дышат.