Eсть такой анекдот. Приходит больной к доктору. У больного забинтована нога.
— Что у вас болит? — спрашивает доктор.
— Голова, — отвечает больной.
— А почему повязка на ноге?
— Сползла…
Я как-то рассказал этот анекдот, сидя в гостях у знакомых. Просили рассказать что-нибудь смешное — вот я и рассказал. Все засмеялись. Только пожилой мужчина, сидевший за столом напротив, как-то странно посмотрел на меня, задумался и затем, перегнувшись через стол, сказал:
— Простите, я, вероятно, не понял… У больного что болело?
— Голова.
— А почему же повязка на ноге?
— Сползла.
— Так! — грустно сказал мужчина и почему-то вздохнул. Потом он снова задумался.
— Не понимаю! — сказал он через несколько минут. — Не улавливаю здесь юмора… Давайте рассуждать логически: ведь у больного болела голова, не так ли?
— Голова.
— Но почему же повязка была на ноге?
— Сползла!
— Странно! — сказал мужчина и встал из-за стола.
Он подошел к окну и долго курил, задумчиво глядя в темноту. Я пил чай.
Через некоторое время он отошел от окна и, подсев ко мне, тихо сказал:
— Режьте меня — не могу понять соль анекдота! Ведь если у человека болит голова, на кой же черт ему завязывать ногу?
— Да он не завязывал ногу! — сказал я. — Он завязал голову!
— Слушайте, — сказал он, положив мне руку на плечо, — это действительно смешной анекдот или вы шутите?
— По-моему, смешной! — сказал я.
— А в чем здесь юмор?
— Не знаю, — сказал я. — Смешной и все!
— Может быть, вы упустили какую- нибудь деталь?
— Какую еще деталь?
— Ну, скажем, больной был одноногим?
— Это еще почему?!
— Если считать возможным, что повязка действительно сползла, то она, проползая по всему телу, должна была бы захватить обе ноги… Или же это был одноногий инвалид…
— Нет! — решительно отверг я это предложение. — Больной не был инвалидом!
— Тогда как же повязка оказалась на ноге?
— Сползла! — прошептал я. Он вытер холодный пот.
— Мне не ясно, что же у больного все-таки болело!
— Всего хорошего! — сказал я, надел пальто и пошел домой.
В час ночи у меня зазвонил телефон.
— Это вам насчет анекдота звонят, — послышался в трубке его голос. — Просто не могу уснуть. Эта нога не выходит из головы… Ведь есть же здесь юмор?!
— Есть! — подтвердил я.
— Ну. Вот и я понимаю… Я же не дурак! Я же с образованием… Жене анекдот рассказал — она смеется. А чего смеется — не пойму… Это, случайно, не ответ армянского радио?
— Нет! — сказал я.
— Тогда просто не знаю, что делать, — захныкал он.
Он позвонил мне на следующий вечер.
— Я тут советовался со специалистами, — сказал он. — Все утверждают, что повязка сползти не могла!
— Ну и черт с ней! — закричал я. — Не могла так не могла! Что вы от меня- то хотите?!
— Я хочу разобраться в этом вопросе, — сердито сказал он. — Для меня это дело принципа! Я на ответственной работе нахожусь. Я обязан быть остроумным…
Я бросил трубку.
После этого он в течение нескольких дней звонил мне по телефону и даже приходил домой.
Я ругался, возмущался, гнал его — все безуспешно.
Он даже не обижался.
Он смотрел на меня своими светлыми чистыми глазами и бубнил:
— Поймите, для меня это необходимо… Я же за границу часто выезжаю… У меня должно быть чувство юмора…
Тогда я решил написать о нем рассказ. О человеке, который таинственные законы смеха хочет разложить с помощью сухой таблицы умножения.
Свой рассказ я отнес в сатирический отдел одного журнала. Редактор долго смеялся.
— Ну и дуб! — говорил редактор. — Неужели такие бывают?
Потом он обнял меня и, наклонившись к самому уху, тихо спросил:
— Ну, а мне-то вы по секрету скажете: что же у больного на самом деле болело?!
— Голова, — еле слышно произнес я.
— А почему же повязка на ноге…
Я понял, что этот рассказ вряд ли будет напечатан.
— А всё-таки чем же это пахнет? — спросил Фернандо. — Какой он, этот запах? Если пахнет чем-то, значит, должен быть определённый запах. — Ты хочешь знать, Фернандито? — Пилар улыбнулась ему. — Думаешь, тебе тоже удастся учуять его? — Если он действительно существует, почему бы и мне его не учуять? — В самом деле — почему? — Пилар посмеивалась, сложив на коленях свои большие руки. — А ты когда-нибудь плавал по морю на пароходе, Фернандо? — Нет. И не собираюсь. — Тогда ты ничего не учуешь, потому что в него входит и тот запах, который бывает на пароходе, когда шторм и все иллюминаторы закрыты. Понюхай медную ручку задраенного наглухо иллюминатора, когда палуба уходит у тебя из-под ног и в желудке томление и пустота, и вот тогда ты учуешь одну составную часть этого запаха. — Ничего такого я учуять не смогу, потому что ни на каких пароходах плавать не собираюсь, — сказал Фернандо. — А я несколько раз плавала по морю на пароходе, — сказала Пилар. — В Мексику и в Венесуэлу. — Ну, а что там ещё есть, в этом запахе? — спросил Роберт Джордан. Пилар насмешливо посмотрела на него, с гордостью вспоминая свои путешествия. — Учись, Ingles, учись.
Правильно делаешь. Правильно делаешь. Учись.
Так вот, после того, что тебе велено было сделать на пароходе, сойди рано утром вниз, к Толедскому мосту в Мадриде, и остановись около matadero. Стой там на мостовой, мокрой от тумана, который наползает с Мансанареса, и дожидайся старух, что ходят до рассвета пить кровь убитой скотины. Выйдет такая старуха из matadero, кутаясь в шаль, и лицо у неё будет серое, глаза пустые, а на подбородке и на скулах торчит пучками старческая поросль, точно на проросшей горошине, — не щетина, а белёсые ростки на омертвелой, восковой коже. И ты, Ingles, обними её покрепче, прижми к себе и поцелуй в губы, и тогда ты узнаешь вторую составную часть этого запаха. — У меня даже аппетит отбило, — сказал цыган. — Слушать тошно про эти ростки. — Рассказывать дальше? — спросила Пилар Роберта Джордана. — Поцелуй для собственной науки, а потом, когда в ноздрях у тебя будет стоять этот запах, вернись в город, и как увидишь мусорный ящик с выброшенными увядшими цветами, заройся в него лицом поглубже и вдохни всей грудью, так, чтобы запах гниющих стеблей смешался с теми запахами, которые уже сидят у тебя в носоглотке. — Так, сделано, — сказал Роберт Джордан.
И вот в такой день погуляй по городу, пройдись по Калье-де-Салюд, когда там убирают casas de putas и опоражнивают помойные вёдра в сточные канавы, и как только сладковатый запах бесплодных усилий любви вместе с запахом мыльной воды и окурков коснётся твоих ноздрей, сверни к Ботаническому саду, где по ночам те женщины, которые уже не могут работать в домах, делают своё дело у железных ворот парка, и у железной решётки, и на тротуаре. И там, на засохшей клумбе, которую ещё не успели перекопать и засеять, на её мягкой земле, куда более мягкой, чем тротуар, ты найдёшь брошенный мешок, и от него будет пахнуть сырой землёй, увядшими цветами и всем тем, что делалось на нём ночью. Этот мешок соединит в себе всё — запах земли, и сухих стеблей, и гнилых лепестков, и тот запах, который сопутствует и смерти и рождению человека.
Закутай себе голову этим мешком и попробуй дышать сквозь него. Вздохни поглубже, и тогда, если все прежние запахи ещё остались при тебе, ты услышишь тот запах близкой смерти, который все мы знаем.
☠️
фрагмент из романа Эрнеста Хемингуэя «По ком звонит колокол»
Ага, тож поржал😁😁 Нюстеда ещё за компашку "перевернули". Метла в среде поклонников тяжёлого железа всегда попсой выделялась. В спектре полифонии всё равно, крутецкая команда.
Присмотрелся внимательней. Вначале даже М16 у американцев есть. А болтовой снайперский Гаранд с двумя антабками на цевье и вырастающим магазином - это песня😂
особенно после того, что нейро-слоп позволяет, штобы в окне появился швАрц-терминАфтор и стрелял очередями из вращАющейся старой деревЯнной тубарЕтки с крупнокалиберными нОжками 😁)))
Идёт грибник по осеннему лесу. Из-за пенька выбегает ёжик: «Мужик, есть изолента?» — «Нет, нету…» Ёжик убегает в кусты. Через минуту выскакивает снова и протягивает моток: «Мужик, на изоленту».
Вот.
Все смеются. И я смеялся. А потом задумался. Не потому что умный, а потому что время было — чай остывал, а дела никуда не гнали.
Я стал разбираться.
Во-первых, что делает ёжик в лесу? Правильно — живёт. Это его среда обитания. А что делает грибник в лесу? Тоже правильно — мешает. Приходит в чужой дом и начинает собирать всё, что плохо лежит. Если бы к вам домой пришёл человек с корзинкой и стал складывать ваши тапочки — вы бы тоже напряглись.
Во-вторых, изолента. Откуда у ёжика изолента? Вы когда-нибудь видели ёжика в строительном магазине? Нет? Вот и я нет. Значит, он её где-то достал. Или у кого-то отнял. Или нашёл. А может, это наследственная изолента — передаётся от ёжика к ёжику, из поколения в поколение, как фамильная реликвия. «Вот, внук, береги изоленту. Ещё прадед ей белкино колесо чинил…»
Теперь — главный вопрос. Зачем ёжик спрашивает, если у него есть?
Я думал об этом три дня. Потом позвонил приятелю.
— Слушай, — говорю, — зачем ёжик спрашивает изоленту, если у него есть?
— У кого? — говорит приятель.
— У ёжика.
— Ты что, пьёшь?
— Не больше обычного. Отвечай на вопрос.
— А зачем тебе?
— Для душевного покоя!
Приятель повесил трубку. Я перезвонил.
— Нет, ну а вдруг, — говорит он, — он просто хотел проверить? А вдруг у грибника была? Тогда бы ёжик свою не тратил. Лесная экономика. Бережливость. Рачительность.
— Он что, — говорю, — плановик? У него смета на пеньке?
— Не знаю. Может, у него конец квартала.
Я положил трубку. Попил чай. Снова задумался.
А ведь приятель был прав. Подход у ёжика — стратегический. Сначала проверь чужие ресурсы. Нет? Тогда включай свои. Но не просто отдай — отдай торжественно. С достоинством. «На, мужик, изоленту. Пользуйся. Мне не жалко. У меня ещё есть, но остальное — на черный день. На случай, если лиса хвост отморозит. Чем склеивать-то?»
И вот тут начинается главное. Грибник изоленту не просил. Не хотел. Не нуждался. Ему грибы нужны были. А получил изоленту. Это вам ничего не напоминает? Когда вы приходите в поликлинику с простудой, а вам выписывают направление к окулисту? Не потому что глаза болят, а потому что у окулиста план по выдаче направлений. Изолента, понимаете, она и в лесу, и в поликлинике — универсальный инструмент решения ненужных проблем.
Я позвонил другому приятелю. Тоже, кстати, с образованием.
— Как ты думаешь, — говорю, — ёжик — это образ?
— Чего?
— Образ. Метафора. Аллегория. Маленькое существо с запасом изоленты, которое навязывает помощь тем, кто не просит.
— Ты к чему клонишь? — насторожился он.
— Я ни к чему не клоню. Я рассуждаю.
— Ты пьёшь?
— Нет!
— Ну и ладно. Только я не понимаю, при чём тут изолента.
— При том! Изолента — символ избыточной заботы. Той самой, когда тебе дают то, чего ты не просил, но ты должен быть благодарен, потому что от чистого сердца.
Приятель подумал.
— А скотч у ёжика есть? — вдруг спрашивает.
— Нет, — говорю. — Скотч он не даёт. К иголкам прилипает.
— Ну вот видишь. Значит, выборочный подход. Не просто щедрость, а продуманная щедрость. Это уже политика.
Я замолчал. Чай давно остыл. За окном темнело. Где-то в лесу, наверное, ёжик сидел за пеньком и считал剩余ный моток изоленты. Или докладывал начальству о выполненной акции — «Один грибник обеспечен. Скотч не выдавать, потери большие».
И я подумал: может, и хорошо, что мы смеёмся. Может, смех — это и есть единственный способ общения с миром, который раздаёт изоленту тем, кто собирает грибы. Потому что плакать бессмысленно, а объяснять — бесполезно.
А изоленту, кстати, я так и не выбросил. Лежит в ящике. На всякий случай. Вдруг ёжик зайдёт. Спросит.
Переменные, да! Вот именно они и определяют ситуацию в моменте. Ат таво уж и неудивляит, шта приходиццо атвёрткой гвозди вкручивать , ломом плац мести, нести круглое и катить квадратное😂
И, таки, цвэт ызоленты имеит колоссальное значение! Тут "уточнения" в перспехтивном использовании сего предмета обсудёжу! Либо, в дальнейшем она, изолэнта, должна быть использована как "маркерная", отличаться от общей несущей нагрузку проводки, определяя ситуативные, дополнительные места сплетения. Но и так же возможны "термические" характеристики обеспечивающие сдерживание контрастных температурь🥵/🥶
На дне знаний была открыта страшная тайна... То, што дно имеет дверцу, примо́танную на петлях лилово-фиолетовой изолентой... и, как говорИЦцо, когда водолаз пытался открыть этот люк в бездну -
с низу постучАли-!!!
P•S: когда водолАза вЫтянули за шлАнг на пАлубу, то еле откаЧАли-!!!
(Кот Барсик выходит на сцену, поправляет воображаемый галстук, смотрит в зал, будто пытается разглядеть кого-то в последнем ряду.)
— Уважаемые коллеги, дорогие читатели, хвостатые и бесхвостые! Сегодня тридцать лет журналу «Досуг пассажира поезда» — и это не просто дата. Это эпоха. Это как если бы кот всю жизнь сидел у окна, смотрел на дождь, а потом вдруг понял: дождь-то, оказывается, симфония!
В юности я искал свой хвост. Искал не где-нибудь, а в искусстве. Моими кумирами были кот Мармадюк и сиамка Муся — в литературе. А в графике — великий Пыжик. Я даже усы отращивал в его стиле. Серьёзно. Целый месяц ходил с усами «под Пыжика». В подвале надо мной смеялись, но я держался. Искусство требует жертв. Особенно усов.
А потом пришёл в профессию — и тут меня огорошили: «Так сегодня рисовать нельзя. Это совковый мех. Подражайте Фразетте и Валеджико!» Я стоял и думал: а где же наши? Где Кот Алексин? Где Лиханов-Мурлыч? Где повести, которые помогают коту понять, зачем он родился и почему у него хвост длиннее, чем жизнь?
И вот появился журнал. «Досуг пассажира поезда». Для меня это была радуга надежды в лихолетье девяностых. Тогда даже сухой корм был предметом роскоши, а тут — целый журнал, где ценят смысл, стиль, глубину… и хотя бы не требуют, чтобы кот рисовал супергероев в плащах.
Меня позвали оформлять повесть «Милый Мяу». Я так старался, что даже хвост дрожал от напряжения. А когда пришёл подписывать договор, создатель журнала, кот Альберт, посмотрел на меня и сказал: «Это наш кот. Держите его крепко». И держат до сих пор. Я уже и не пытаюсь вырваться. Привык.
(Пауза. Барсик задумчиво смотрит на свой бок.)
Но знаете… с годами начинаешь замечать вещи, о которых в юности не думаешь. Например, что искусство — это, конечно, прекрасно. Но есть ещё и физиология.
Я ведь по пятнадцать километров в день хожу. Три часа трачу. Хожу, размышляю о композиции, о светотени, о том, как передать в рисунке тоску по недоеденной сметане… А вес всё равно растёт. Как будто тоска эта калорийная.
Говорят: «Художник должен быть голодным». Но, простите, какой художник? Иллюстратор — профессия сидячая. Сколько стройных кошек за год работы фигуры портили на глазах! Нам-то ладно — у нас харизма. Кошкам обиднее.
Мне тут советовали стать «художником‑велопередвижником». Я попробовал. Один раз. Доехал до угла, увидел коробку из-под пиццы, слез и пошёл пешком. Искусство, конечно, требует жертв, но не таких радикальных.
Ещё мне говорили про жёсткое ограничение в еде. Мол, килограммы слетают. Но тут есть нюанс. Один мой знакомый кот попробовал — и выяснилось, что у этого метода побочный эффект: приходится ходить в памперсах, потому что жир вытекает непереваренным. Я подумал: нет, спасибо. Лучше я буду толстым, но свободным.
(Барсик снова смотрит в зал, чуть тише.)
Так что, друзья… журнал «Досуг пассажира поезда» — это про смыслы. Про то, что не исчезает, даже когда всё вокруг меняется. Про то, что можно оставаться собой — даже если ты кот с гитарой, которая никогда не звучала. Даже если ты немного полнее, чем в юности.
Потому что утешение, в отличие от идеологии, калорийно. А мы, коты, ищем утешения. В колбасе. В тепле. В том, что кто-то скажет: «Это наш кот. Держите его крепко».
(Ещё одна пауза. Барсик пожимает плечами.)
Две минуты. Я уложился? Отлично. А теперь, если можно, кусочек колбасы. За выслугу лет.
(Уходит со сцены, слегка покачиваясь — не от волнения, а от тяжести прожитых лет и недоеденного обеда.)
Eсть такой анекдот. Приходит больной к доктору. У больного забинтована нога.
— Что у вас болит? — спрашивает доктор.
— Голова, — отвечает больной.
— А почему повязка на ноге?
— Сползла…
Я как-то рассказал этот анекдот, сидя в гостях у знакомых. Просили рассказать что-нибудь смешное — вот я и рассказал. Все засмеялись. Только пожилой мужчина, сидевший за столом напротив, как-то странно посмотрел на меня, задумался и затем, перегнувшись через стол, сказал:
— Простите, я, вероятно, не понял… У больного что болело?
— Голова.
— А почему же повязка на ноге?
— Сползла.
— Так! — грустно сказал мужчина и почему-то вздохнул. Потом он снова задумался.
— Не понимаю! — сказал он через несколько минут. — Не улавливаю здесь юмора… Давайте рассуждать логически: ведь у больного болела голова, не так ли?
— Голова.
— Но почему же повязка была на ноге?
— Сползла!
— Странно! — сказал мужчина и встал из-за стола.
Он подошел к окну и долго курил, задумчиво глядя в темноту. Я пил чай.
Через некоторое время он отошел от окна и, подсев ко мне, тихо сказал:
— Режьте меня — не могу понять соль анекдота! Ведь если у человека болит голова, на кой же черт ему завязывать ногу?
— Да он не завязывал ногу! — сказал я. — Он завязал голову!
— А как же повязка оказалась на ноге?!
— Сползла…
Он встал и внимательно посмотрел мне в глаза.
— Ну-ка выйдем! — вдруг решительно сказал он. — Поговорить надо!
Мы вышли в прихожую.
— Слушайте, — сказал он, положив мне руку на плечо, — это действительно смешной анекдот или вы шутите?
— По-моему, смешной! — сказал я.
— А в чем здесь юмор?
— Не знаю, — сказал я. — Смешной и все!
— Может быть, вы упустили какую- нибудь деталь?
— Какую еще деталь?
— Ну, скажем, больной был одноногим?
— Это еще почему?!
— Если считать возможным, что повязка действительно сползла, то она, проползая по всему телу, должна была бы захватить обе ноги… Или же это был одноногий инвалид…
— Нет! — решительно отверг я это предложение. — Больной не был инвалидом!
— Тогда как же повязка оказалась на ноге?
— Сползла! — прошептал я. Он вытер холодный пот.
— Мне не ясно, что же у больного все-таки болело!
— Всего хорошего! — сказал я, надел пальто и пошел домой.
В час ночи у меня зазвонил телефон.
— Это вам насчет анекдота звонят, — послышался в трубке его голос. — Просто не могу уснуть. Эта нога не выходит из головы… Ведь есть же здесь юмор?!
— Есть! — подтвердил я.
— Ну. Вот и я понимаю… Я же не дурак! Я же с образованием… Жене анекдот рассказал — она смеется. А чего смеется — не пойму… Это, случайно, не ответ армянского радио?
— Нет! — сказал я.
— Тогда просто не знаю, что делать, — захныкал он.
Он позвонил мне на следующий вечер.
— Я тут советовался со специалистами, — сказал он. — Все утверждают, что повязка сползти не могла!
— Ну и черт с ней! — закричал я. — Не могла так не могла! Что вы от меня- то хотите?!
— Я хочу разобраться в этом вопросе, — сердито сказал он. — Для меня это дело принципа! Я на ответственной работе нахожусь. Я обязан быть остроумным…
Я бросил трубку.
После этого он в течение нескольких дней звонил мне по телефону и даже приходил домой.
Я ругался, возмущался, гнал его — все безуспешно.
Он даже не обижался.
Он смотрел на меня своими светлыми чистыми глазами и бубнил:
— Поймите, для меня это необходимо… Я же за границу часто выезжаю… У меня должно быть чувство юмора…
Тогда я решил написать о нем рассказ. О человеке, который таинственные законы смеха хочет разложить с помощью сухой таблицы умножения.
Свой рассказ я отнес в сатирический отдел одного журнала. Редактор долго смеялся.
— Ну и дуб! — говорил редактор. — Неужели такие бывают?
Потом он обнял меня и, наклонившись к самому уху, тихо спросил:
— Ну, а мне-то вы по секрету скажете: что же у больного на самом деле болело?!
— Голова, — еле слышно произнес я.
— А почему же повязка на ноге…
Я понял, что этот рассказ вряд ли будет напечатан.
Григорий Горин
Изолента как фундамент мироздания
Идёт грибник по осеннему лесу. Из-за пенька выбегает ёжик: «Мужик, есть изолента?» — «Нет, нету…» Ёжик убегает в кусты. Через минуту выскакивает снова и протягивает моток: «Мужик, на изоленту».
Вот.
Все смеются. И я смеялся. А потом задумался. Не потому что умный, а потому что время было — чай остывал, а дела никуда не гнали.
Я стал разбираться.
Во-первых, что делает ёжик в лесу? Правильно — живёт. Это его среда обитания. А что делает грибник в лесу? Тоже правильно — мешает. Приходит в чужой дом и начинает собирать всё, что плохо лежит. Если бы к вам домой пришёл человек с корзинкой и стал складывать ваши тапочки — вы бы тоже напряглись.
Во-вторых, изолента. Откуда у ёжика изолента? Вы когда-нибудь видели ёжика в строительном магазине? Нет? Вот и я нет. Значит, он её где-то достал. Или у кого-то отнял. Или нашёл. А может, это наследственная изолента — передаётся от ёжика к ёжику, из поколения в поколение, как фамильная реликвия. «Вот, внук, береги изоленту. Ещё прадед ей белкино колесо чинил…»
Теперь — главный вопрос. Зачем ёжик спрашивает, если у него есть?
Я думал об этом три дня. Потом позвонил приятелю.
— Слушай, — говорю, — зачем ёжик спрашивает изоленту, если у него есть?
— У кого? — говорит приятель.
— У ёжика.
— Ты что, пьёшь?
— Не больше обычного. Отвечай на вопрос.
— А зачем тебе?
— Для душевного покоя!
Приятель повесил трубку. Я перезвонил.
— Нет, ну а вдруг, — говорит он, — он просто хотел проверить? А вдруг у грибника была? Тогда бы ёжик свою не тратил. Лесная экономика. Бережливость. Рачительность.
— Он что, — говорю, — плановик? У него смета на пеньке?
— Не знаю. Может, у него конец квартала.
Я положил трубку. Попил чай. Снова задумался.
А ведь приятель был прав. Подход у ёжика — стратегический. Сначала проверь чужие ресурсы. Нет? Тогда включай свои. Но не просто отдай — отдай торжественно. С достоинством. «На, мужик, изоленту. Пользуйся. Мне не жалко. У меня ещё есть, но остальное — на черный день. На случай, если лиса хвост отморозит. Чем склеивать-то?»
И вот тут начинается главное. Грибник изоленту не просил. Не хотел. Не нуждался. Ему грибы нужны были. А получил изоленту. Это вам ничего не напоминает? Когда вы приходите в поликлинику с простудой, а вам выписывают направление к окулисту? Не потому что глаза болят, а потому что у окулиста план по выдаче направлений. Изолента, понимаете, она и в лесу, и в поликлинике — универсальный инструмент решения ненужных проблем.
Я позвонил другому приятелю. Тоже, кстати, с образованием.
— Как ты думаешь, — говорю, — ёжик — это образ?
— Чего?
— Образ. Метафора. Аллегория. Маленькое существо с запасом изоленты, которое навязывает помощь тем, кто не просит.
— Ты к чему клонишь? — насторожился он.
— Я ни к чему не клоню. Я рассуждаю.
— Ты пьёшь?
— Нет!
— Ну и ладно. Только я не понимаю, при чём тут изолента.
— При том! Изолента — символ избыточной заботы. Той самой, когда тебе дают то, чего ты не просил, но ты должен быть благодарен, потому что от чистого сердца.
Приятель подумал.
— А скотч у ёжика есть? — вдруг спрашивает.
— Нет, — говорю. — Скотч он не даёт. К иголкам прилипает.
— Ну вот видишь. Значит, выборочный подход. Не просто щедрость, а продуманная щедрость. Это уже политика.
Я замолчал. Чай давно остыл. За окном темнело. Где-то в лесу, наверное, ёжик сидел за пеньком и считал剩余ный моток изоленты. Или докладывал начальству о выполненной акции — «Один грибник обеспечен. Скотч не выдавать, потери большие».
И я подумал: может, и хорошо, что мы смеёмся. Может, смех — это и есть единственный способ общения с миром, который раздаёт изоленту тем, кто собирает грибы. Потому что плакать бессмысленно, а объяснять — бесполезно.
А изоленту, кстати, я так и не выбросил. Лежит в ящике. На всякий случай. Вдруг ёжик зайдёт. Спросит.
С учетом нынешних реалий, то надо бы уточнить какого цвета та изолента, и в какой географии был тот лес😏
Только ни в коем случае не скотч!
"Отгремела первая учебная неделя. На дне знаний были зафиксированы особи достигшие дна за неделю."
На дне знаний была открыта страшная тайна... То, што дно имеет дверцу, примо́танную на петлях лилово-фиолетовой изолентой... и, как говорИЦцо, когда водолаз пытался открыть этот люк в бездну -
с низу постучАли-!!!
P•S: когда водолАза вЫтянули за шлАнг на пАлубу, то еле откаЧАли-!!!
инфАрхт микАрда-!!!
уОть такой руБЭц-!!!
ужО подумали - звизДЕц
махМУду-!
"Серый волк энд Красная Шапочка"
Пожалуй, лучшая экранизация сказки🥳
(Кот Барсик выходит на сцену, поправляет воображаемый галстук, смотрит в зал, будто пытается разглядеть кого-то в последнем ряду.)
— Уважаемые коллеги, дорогие читатели, хвостатые и бесхвостые! Сегодня тридцать лет журналу «Досуг пассажира поезда» — и это не просто дата. Это эпоха. Это как если бы кот всю жизнь сидел у окна, смотрел на дождь, а потом вдруг понял: дождь-то, оказывается, симфония!
В юности я искал свой хвост. Искал не где-нибудь, а в искусстве. Моими кумирами были кот Мармадюк и сиамка Муся — в литературе. А в графике — великий Пыжик. Я даже усы отращивал в его стиле. Серьёзно. Целый месяц ходил с усами «под Пыжика». В подвале надо мной смеялись, но я держался. Искусство требует жертв. Особенно усов.
А потом пришёл в профессию — и тут меня огорошили: «Так сегодня рисовать нельзя. Это совковый мех. Подражайте Фразетте и Валеджико!» Я стоял и думал: а где же наши? Где Кот Алексин? Где Лиханов-Мурлыч? Где повести, которые помогают коту понять, зачем он родился и почему у него хвост длиннее, чем жизнь?
И вот появился журнал. «Досуг пассажира поезда». Для меня это была радуга надежды в лихолетье девяностых. Тогда даже сухой корм был предметом роскоши, а тут — целый журнал, где ценят смысл, стиль, глубину… и хотя бы не требуют, чтобы кот рисовал супергероев в плащах.
Меня позвали оформлять повесть «Милый Мяу». Я так старался, что даже хвост дрожал от напряжения. А когда пришёл подписывать договор, создатель журнала, кот Альберт, посмотрел на меня и сказал: «Это наш кот. Держите его крепко». И держат до сих пор. Я уже и не пытаюсь вырваться. Привык.
(Пауза. Барсик задумчиво смотрит на свой бок.)
Но знаете… с годами начинаешь замечать вещи, о которых в юности не думаешь. Например, что искусство — это, конечно, прекрасно. Но есть ещё и физиология.
Я ведь по пятнадцать километров в день хожу. Три часа трачу. Хожу, размышляю о композиции, о светотени, о том, как передать в рисунке тоску по недоеденной сметане… А вес всё равно растёт. Как будто тоска эта калорийная.
Говорят: «Художник должен быть голодным». Но, простите, какой художник? Иллюстратор — профессия сидячая. Сколько стройных кошек за год работы фигуры портили на глазах! Нам-то ладно — у нас харизма. Кошкам обиднее.
Мне тут советовали стать «художником‑велопередвижником». Я попробовал. Один раз. Доехал до угла, увидел коробку из-под пиццы, слез и пошёл пешком. Искусство, конечно, требует жертв, но не таких радикальных.
Ещё мне говорили про жёсткое ограничение в еде. Мол, килограммы слетают. Но тут есть нюанс. Один мой знакомый кот попробовал — и выяснилось, что у этого метода побочный эффект: приходится ходить в памперсах, потому что жир вытекает непереваренным. Я подумал: нет, спасибо. Лучше я буду толстым, но свободным.
(Барсик снова смотрит в зал, чуть тише.)
Так что, друзья… журнал «Досуг пассажира поезда» — это про смыслы. Про то, что не исчезает, даже когда всё вокруг меняется. Про то, что можно оставаться собой — даже если ты кот с гитарой, которая никогда не звучала. Даже если ты немного полнее, чем в юности.
Потому что утешение, в отличие от идеологии, калорийно. А мы, коты, ищем утешения. В колбасе. В тепле. В том, что кто-то скажет: «Это наш кот. Держите его крепко».
(Ещё одна пауза. Барсик пожимает плечами.)
Две минуты. Я уложился? Отлично. А теперь, если можно, кусочек колбасы. За выслугу лет.
(Уходит со сцены, слегка покачиваясь — не от волнения, а от тяжести прожитых лет и недоеденного обеда.)