«Хулиган»
На просторах одной отечественной социальной сети стал свидетелем одного случая...
В одном из московских домов, где воздух всегда был пропитан запахом старых книг и свежезаваренного чая, однажды собрались представители столичной интеллигенции. Хозяин, человек с благородной сединой и проницательным взглядом, с особым любованием рассказывал о духовных ценностях, о важности этических устремлений и о том, что манера общения в их кругу — недосягаемый эталон для прочих. Гости, кивая с понимающей улыбкой, подхватывали его мысли, словно это были аксиомы, не требующие доказательств.
Однако по мере того как вечер переходил в ночь, в речах некоторых из них начали проскальзывать нотки, которые трудно было не заметить. С особенной брезгливостью и даже презрением они говорили о «простых людях», называя их не иначе как «быдлом». В этих словах звучал не просто снобизм, а нечто большее — своего рода шовинизм, основанный на убеждённости в собственной исключительности. Казалось, что для этих людей высокая культура стала не мостом к другим, а стеной, отделяющей их от «низших» слоёв общества.
Прошло несколько дней. И вот однажды автор поста решил, что его запись, в которой с таким восторгом описывался этот вечер и «высоконравственный» стиль общения, должна исчезнуть со страницы. Возможно, совесть всё же напомнила о себе, или же ему стало неловко за проявленную двойственность. Но факт оставался фактом: маска интеллигентности на мгновение сползла, обнажив лицо хулигана — человека, который прикрывает свою внутреннюю пустоту и высокомерие красивыми словами.
Этот случай стал для наблюдателя лишь маленьким штрихом к большой картине жизни. Он напомнил о том, что истинная культура и нравственность заключаются не в словах и манерах, а в сердце. И что самый страшный хулиган — не тот, кто шумит на улице, а тот, кто с улыбкой на лице презирает ближнего своего.
Хулиганы
Мамаша, успокойтесь, он не хулиган,
Он не пристанет к вам на полустанке,
В войну Малахов помните курган?
С гранатами такие шли под танки.
Такие строили дороги и мосты,
Каналы рыли, шахты и траншеи.
Всегда в грязи, но души их чисты,
Навеки жилы напряглись на шее.
Что за манера – сразу за наган,
Что за привычка – сразу на колени.
Ушел из жизни Маяковский – хулиган,
Ушел из жизни хулиган Есенин.
Чтоб мы не унижались за гроши,
Чтоб мы не жили, мать, по-идиотски,
Ушел из жизни хулиган Шукшин,
Ушел из жизни хулиган Высоцкий.
Мы живы, а они ушли туда,
Взяв на себя все боли наши, раны…
Горит на небе новая Звезда,
Её зажгли, конечно, хулиганы.
Подожди! так по стихам получается хулиган...человек хороший.Тот кого ты назвал хулиганом в тексте,не тот кто называется хулиганом в стихотворении.
А долго ждать?) Можно, я, как ребёночек из-за печки понаблюдаю, пока дяденьки спорят о том , "что такое хорошо"?
Гафт в своём стихотворении обращается к "мадам", отозвавшейся о Высоцком- "Он, мне не нравится. Хулиган какой-то "...
Ну, а в тексте,.. не знаю,.. каждый сам себе определяет роль.
Я бы иначе рассказ историю.
«В одном из московских домов, где воздух всегда был пропитан запахом старых книг и свежезаваренного чая, однажды собрались представители столичной интеллигенции».
Обсуждали закон композиции Евгения Кибрика «Новизна в искусстве» в пику книге Остина Клеона «Воруй как художник».
В дом зашёл человек, привыкший учить. Московские интеллигенты притихли, а затем разошлись.
В голову «учителя» полезли мысли: «Снобы, я для них быдло, они презирают меня!
А я тот, кто на передовой защищает Родину. Кто у мартовской печи куёт Победу. Я – Маяковский, Есенин и Шукшин!»
Дарю.
Видимо, это очень эпическое было собрание и «по данным разведки», картина была совсем другая:
са́мый откровенный сноб,
убеждённый в собственной элитåрности, при любом появлении в окружающей среде какой-либо «точки зрения», что отличается от его собственной - тут же прибегает к своему излюбленному приёму: а у вас есть справка, что вы имеете право тут стоя́ть и издавать звуки-???!!!
...а, ещё - тут же покрывает оппонента тōнной лютой лжи, которую по пунктам, даже разбирать бессмысленно, т.к. абсолютно всё, начиная от неадекватных оскорблений с переходом на личности и до дурацкой книжки «Воруй как художник», авторов и тексты которой этот «оппонент-снобов» - открыто презирает, а неадекватный сноб, просто переворачивал все смыслы наизнанку, ни капли не заботясь о том, что такая ЛЮТАЯ ЛОЖЬ - рано или поздно - догонит любого сноба...
(это, всё равно, что - прилюдно утверждать, что Шукшин любил читать «майнкåмпф» Гитлера)
☝️😎🔸но, «оппонент неадекватного сноба» - не стал продолжать тот бессмысленный мелкий «холивåрчик», т.к. >>
🔸 ни в одобрении, ни в уважении от лица «неадекватного сноба» - принципиально
не нуждается-!!!
🔸 в своём сообществе снобов - самый неадекватный сноб - уже жаловался на своё здоровье, а значит, через некоторое время, он аж по трём источникам получит свою неизбежную Карму -
1) полность потеряет трудоспособность.
2) если работать по смешным микроскопическим расценкам тех организаций, где тусуется этот сноб, то можно окончательно обнищать.
3) роботы вытеснят с рынка ВСЕХ, кого можно заменить.
(а снобы этого никак не понимают, т.к. свято уверенны в своей исключительности и думают, что застрахованы - богåми).
😎🔸в таком случае - стōит ли о чём-нибудь спорить с теми слепцåми, кто и так будет жø$$ко наказан самōй Жизнью за свой упёртый фанатизм и неразу́мность•???!!!
- через нищету́, безработицу и голод...
Впервые дочитал до конца. Можешь, оказывается. И учительствуешь по миниму. Это приятно. Хорошо написал. Перешёл на личности? Извини. Кстати, я похудел в 2023 году на 30 кг. И всю жизнь работал за небольшие деньги, начиная с 1993 года. Я не за деньгами пришёл в эту профессию, а за кайфом. Потому не очень люблю дизайнеров, что ломанулись в 90-х за деньгами. Хотя в книжном мире есть гениальные дизайнеры. С ними дружу и работаю. Я тебе прямо скажу, мне в тебе не нравится "учительство". Нравится в тебе философ и интеллигент. За это и не баню.
"ЛЮТАЯ ЛОЖЬ", что ты пациент психушки? Это гипотеза. Год назад нарвался на заказчика писателя, оказалась психически больная. О её состоянии многие знали и писали в сети. Вот и подумал, а не такой же больной приходит мне в блог? Если здоров, ещё раз прости. Но ты обещал не следить на моих постах. Помни об этом.
Расценки в книжной графики с 1991 года не менялись. Ч.б. полоса - 50 у.е. Цветная полоса - 100 у.е. Иллюстрация на обложку 300-500 у.е. Московские издательства ЭКСМО и АСТ - самые крупные в мире. Я работал и с немцами, и с американцами, и с австралийцами. Там цены ниже. Ломаев, Бритвин и др. работали по московским расценкам. Да, для нового русского это микроскопические цены. Но скажи мне, СтанислаФФ, отчего ты, богатый рекламный дизайнер, тусуешься среди иллюстраторов нищебродов?
Карма? Ты ещё и нехристь.
это всё софистика
и вспомнился, конечно, "Мартен Иден"
по поводу высокомерия и отношения к "быдлу" и хулиганам
путаться в этих никчемных спорах не интересно)
не конструктивно, как бы))
Само собой. Любая ссора, деструктивна. Причём страдают обе стороны.
"Софистика"..." Не интересно")
Но прочитаю до конца, на всякий случай.))
Елена А• 😊 Благодарю за добрые слова в соседнем блоге с каплями бальзамов :)))
Как говорил д'Артяньян, (но Дюма не успел записа́ть):
если мы не воюем, значит мы - друзья-!!!
😉✨
(у мушхитёров в этом вопросе - полутонов не было)
🤠🌟✨
Я, Станислава, и его манеру письменной речи, очень хорошо понимаю. И основа изысков(кому-то кажущихся косноязычных, и "поучающих") в "!антиботовом!" анализе. Именно для понимания человеками с естественным интеллектом. Потому как иишница "коряво", анализирует нешаблонный текст. И именно обращение "Лай в гак", и сторонних пиктосимволов уводит роботов от прямой переработки информационного массива. И узнал, он, это очень давно. Он умышленно ломает алгоритм сбора информации. Тут, я, его поддерживаю на все1️⃣0️⃣0️⃣
А зачем так шифроваться, чтоб сбивать боты со следа? Мы ж не шпионы.
Он так пишет, как появился здесь в году 2009 или 2010-м.
Такой "диалект" технотрон воспринимает как "ошибку", и откалибровывает в "белый шум", не пригодный к использованию.
Классовая сортировка,
или
Как я пытался стать интеллигентом
Позвольте представиться: Иван Петрович Скворцов,
родом из славного городка Зажопинска,
где главная достопримечательность —
памятник трактору, а высшее развлечение
— вечерняя прогулка
вдоль забора городского парка.
Судьба, в своём извечном стремлении к юмору,
забросила меня в столицу.
И не просто так, а по большой любви
— женился на Машеньке,
дочери почтенного профессора филологии,
знатока древнескандинавских саг
и человека, который морщится, когда я говорю
«ложить» вместо «класть».
О, как торжественно
начиналось моё погружение в
мир интеллигенции!
Первый званый ужин
у тёщи с тестем. Я, сияя,
как начищенный самовар,
явился в костюме, который
купил специально для
случая (продавец клятвенно уверял,
что это «последний писк»).
— Иван, — мягко поправила тёща,
— это не галстук-бабочка,
а галстук-«мотылёк».
И добавила с улыбкой мученицы:
— Но вы не расстраивайтесь, главное
— душа!
Душа моя, может, и была на
месте, но вот манеры…
О, манеры! Кто бы мог подумать, что существует столько правил,
как правильно держать вилку,
нож и бокал! На втором ужине
я героически запомнил:
вилка слева, нож справа.
Гордо сел за стол, огляделся
— и с ужасом обнаружил, что у
всех приборы расположены зеркально.
Оказалось, это был ужин «по-французски»,
а я готовился «по-английски». Профессор благосклонно улыбнулся:
— Ничего, Иван, практика
— путь к совершенству.
Я начал усердно совершенствоваться.
Записался на курсы этикета,
где узнал, что:
нельзя громко чавкать
(даже если блюдо божественно);
не стоит вытирать руки
о скатерть (как бы естественно
это ни казалось);
и, самое главное,
нельзя спрашивать:
«А что это за зелёная штука? Пахнет, как
мои носки после сенокоса».
На очередном приёме я
решил блеснуть эрудицией. Услышав, как гости
обсуждают живопись, я бодро вклинился:
— А мне вот Репин нравится!
Ну, тот, который «Бурлаки на Волге» нарисовал.
Сильная вещь! Я как-то сам бурлачил
— тянул баржу с картошкой,
так что знаю, каково это!
В комнате повисла тишина.
Мария покраснела.
Профессор задумчиво поправил пенсне:
— Да, Иван, «Бурлаки» — действительно шедевр.
Но сейчас мы говорили
о Ренуаре…
Я не сдавался.
Купил стопку книг по искусству, философии и поэзии.
Через неделю гордо заявил на семейном чаепитии:
— Читал тут Канта…
Глубокий мыслитель!
Хотя, признаться, засыпал
на третьей странице.
Зато обложка красивая.
Тёща деликатно кашлянула:
— Может, начать с чего‑то попроще?
С Чехова, например?
— С Чехова? — обрадовался я. —
О, я знаю Чехова!
У нас в Зажопинске
дядя Гриша Чехов живёт,
сапожник. Золотые руки!
Мария уткнулась лицом
в ладони. Профессор
расхохотался впервые за
всё время нашего знакомства:
— Иван, вы —
живое опровержение теории классового превосходства.
Вы так искренне не вписываетесь
в наши условности, что,
кажется, именно это и делает
вас по‑настоящему интересным.
И тут я понял:
быть «своим» в любом кругу
— не значит заучивать правила
и цитаты. Это значит
оставаться собой, даже если
ты путаешь Ренуара с Репиным,
а этикет напоминает свод космических законов.
Теперь на приёмах я
больше молчу и
внимательно слушаю.
Зато когда меня спрашивают,
я честно отвечаю:
— Не знаю,
но очень хочу понять. Расскажите!
И знаете что?
Теперь со мной говорят охотнее, чем раньше.
Может, интеллигенция — это
не про происхождение и
не про знание правил,
а про любопытство, уважение
и умение посмеяться над собой?
У моего деда Васи, который начинал, как сталевар, а на пенсию ушёл начальником хлораторного цеха ЮжУралНикельКомбината, была огромная библиотека. Я учился рисовать по иллюстрациям Гончарова в собр. соч. Шекспира. Отец отвел в худ. школу. Был он слесарем 6-го разряда, заплата, как у профессора. В армии я служил художником-оформителем в клубе Дзержинского на Лубянке. И как племенной жеребец тестировался в отделе "Медовая ловушка". Есть о чём рассказать. Да фиг вам.
Кровожадный койот, прости, не смог дочитать рассказ. Слишком длинно. И вдруг, не пойму: добр ли ты или троллишь? Выделю не те ключевые слова и снесёт трансформаторную будку. А Страстная Пятница за окном.
Мир!
Труд!
Хтонь...
••• 😄))) хтОнь – эпическая :)))
и видмЕдик и ковёр на сарае - готовый кадр для блохБАстера с апогаЛИбздесами-!!!
😁☠️😜
Холодным осенним утром, когда серое небо нависло
над плацем, словно тяжкая пелена скорби, я,
тайный советник императора Александра I,
Иван Соколов, стоял в стороне, сжимая в потном
кулаке шёлковый платок. Воздух был густ и недвижим
— будто сам мир затаил дыхание в преддверии
чего‑то нечеловечески страшного, противоестественного. Ветер шелестел пожухлой листвой, а редкие капли дождя, как слёзы неведомого страдальца, падали на землю, смешиваясь с предчувствием беды.
Строй роты замер в немом ожидании. Солдаты, бледные и напряжённые, смотрели прямо перед собой, боясь даже переглянуться. Для них это был обычный день наказания дезертира — никакого особого значения, никакой тайны. Они не знали, кто скрывается под белым мешком; им сказали лишь, что перед ними — штабс‑капитан Фёдор Кузьмин, бежавший со службы, нарушивший присягу. В глазах солдат читалось не сострадание, а суровая готовность исполнить долг: закон есть закон, и каждый, кто его преступает, должен понести наказание.
У края плаца, перед строем, стоял он — тот, кого ещё вчера вся Россия именовала «помазанником Божьим», а ныне — «дезертир Фёдор Кузьмин, штабс‑капитан». На голове — белый тканевый мешок, скрывающий лицо, дорогой мундир без погон и знаков отличия. Он стоял прямо, но я видел, как подрагивали его плечи — то ли от холода, то ли от внутренней борьбы души, разрываемой между долгом и свободой.
Денщик подошёл к «виновнику» и с резким движением сорвал с него мундир. Ткань затрещала, упав к ногам, обнажив белое рубище. Грубая верёвка впилась в запястья, стягивая кисти рук. Я почувствовал, как сердце моё сжалось в комок — будто кто‑то невидимый сжал его железной рукой.
Поручик, бледный, с дрожащими губами, хрипло отдал команду:
— В две шеренги — становись! Первая шеренга — два шага вперёд! Первая шеренга — кругом! Готовсь!
Солдаты выполнили команды с механической точностью. Они действовали привычно, без лишних мыслей: им не раз доводилось проводить через строй провинившихся. Никто из них не подозревал, что прутья, которые они держат в руках, вот‑вот обрушатся на спину самого могущественного человека империи. Для них он был просто «дезертиром Кузьминым» — безликим нарушителем устава, заслуживающим наказания.
Денщик подтолкнул «виновника» вперёд. Тот нерешительно сделал первый шаг. Тишину разорвал вороний крик — резкий, зловещий, будто сама смерть возвестила о своём присутствии. И тогда началось.
Град прутьев хлестал по спине наказуемого. Каждый удар отдавался во мне, как удар по собственной душе. Я видел, как вздрагивало тело под ударами, как проступали кровавые полосы на белой ткани. Солдаты били молча, с каменным выражением лиц — ровно так, как им было приказано. Они не испытывали ненависти, не торжествовали: они просто исполняли долг. В их глазах не было узнавания, не было ужаса от содеянного — только сосредоточенность и покорность уставу.
В конце строя, уже падающего от боли на колени, бывшего императора, теперь — простого мирянина, разжалованного человека, за руки приняли двое: корнет и поручик. Их лица были искажены страданием, но они выполняли приказ — последний приказ, который касался того, кто больше не был царём.
— Рота — кругом! — прозвучала команда.
Солдаты развернулись, и я увидел их спины — прямые, безучастные. Они так и не узнали, кого наказывали. Для них всё осталось по‑прежнему: служба, устав, дисциплина. Ни один из них не заподозрил, что стал невольным участником величайшей тайны империи.
Бывшего Александра, ныне Фёдора, укрыли простым, но новым кафтаном поверх окровавленной рубахи. Рядом стоял пожилой военный врач — руки его дрожали, когда он открывал пузырёк с нашатырём, а затем — бутылочку с обезболивающим, возможно, опиумным настоем. Бессознательное тело быстро погрузили в крытую карету.
Колёса заскрипели, карета тронулась, увозя его прочь — прочь от трона, от власти, от прежней жизни.
А с неба начали падать крупные хлопья снега. Они кружились в медленном танце, постепенно накрывая капли крови на земле, стирая следы экзекуции, словно сама природа хотела скрыть это преступление против человека и Бога.
Я остался стоять на плацу, глядя вслед исчезающей карете. В груди клубилась тоска — глубокая, всепоглощающая. Я понимал: сегодня не просто наказали «дезертира». Сегодня мир изменился. Помазанник Божий перестал быть царём, и вместе с ним рухнули какие‑то незримые опоры мироздания. А солдаты, исполнившие приговор, так и остались в неведении — простые винтики огромной машины, не ведающие, какую роль сыграли в судьбе империи.
•••••• 🙂 KRØ•Kō>> на фрагмент будущего э́поса, который планируется посильнЕе, чем "Война и Мир" - какие-либо соображмЯ (без критики) - предполагаются-?
или ты просто клавиатуру тряпочкой протирал-? ...а, случайно фключÖнный бот пОнел это, как промпт - к которому требуется написа́ть какой-нибудь тЕхтс-?
😄
Тряска. Не просто тряска — судорожная дрожь, будто карета бьётся в лихорадке. Колёса стучат неровно, то ускоряясь, то замирают на миг, словно сердце, поражённое недугом. Топот копыт — прерывистый, сбивчивый, как дыхание больного в жару.
За окном — хмурая картина: небо свинцовое, низкое, будто придавило землю своей тяжестью. Дождь со снегом хлещет в стёкла кареты, смешиваясь с каплями, стекающими по стеклу, — словно слёзы, что не могут пролиться из глаз страдальца. Порывы ветра раскачивают экипаж, будто пытаются вырвать его из реальности и унести в никуда. Природа словно разделяет душевную боль героя: каждый порыв ветра — стон, каждый удар капли о стекло — глухой упрёк, как удар палки по спине, плечам, голове...
Страдалец полулежит в шатающейся карете‑тройке, то и дело соскальзывая с жёсткого сиденья, и вновь пытается найти опору, вцепляясь пальцами в обивку. На нём — белое рубище, некогда чистое, теперь покрытое бурыми пятнами крови от побоев. Поверх накинут простой войлочный кафтан — новый, ещё не обмятый, но уже пропитанный запахом боли и страха. Ткань колется, давит на раны, напоминает о том, что произошло.
В воздухе висит резкий запах аммиака — едкий, разъедающий ноздри. Рядом, на откидном столике, стоит бутылочка с горькой настойкой военного врача. Мученик машинально тянется к ней, делает глоток — горечь обжигает язык, но не заглушает боли, а лишь обостряет ощущения, делая реальность ещё более зыбкой.
Напротив — три тайных советника. Одеты в чёрные камзолы, строгие, без украшений, с высокими воротниками, скрывающими подбородки. Лица размыты, словно нарисованные на запотевшем стекле, голоса звучат глухо, будто из‑под толщи воды. Один из них — тайный советник митрополита: мученик чувствует это нутром, хотя не видит его глаз. Тот сидит чуть в стороне, чуть откинувшись назад, и наблюдает — не как человек, а как тень, как посланник иной, высшей воли.
Рядом с каретой, на козлах, сидит пожилой военный врач, приближённый к императору. Седые волосы выбиваются из‑под шляпы, лицо в глубоких морщинах, взгляд усталый, но внимательный. Время от времени он заглядывает внутрь, просовывает руку в окно и отирает лицо страдальца платком, смоченным в эфире. Движения его бережны, но в них чувствуется обречённость — будто он знает, что никакие лекарства не помогут залечить эту рану.
Боль пульсирует во всём теле — не просто боль, а живое существо, поселившееся под кожей, грызущее кости, обжигающее мышцы. На голове до сих пор будто висит тяжесть белого мешка — он не видит, но чувствует его, как второе лицо, удушающее, безликое.
Он не помнит, как оказался здесь. Память — лоскутное одеяло, разорванное на клочки. Обрывки:
Холодный воздух на вспотевшей шее.
Шёпот: «Не сопротивляйся, ваше сиятельство… так надо…»
Глухой удар — первый. Потом второй. Третий. Десятый. Сотни ударов, превратившихся в один бесконечный гул.
Запах пота и железа. Топот сапог. Смех, который, кажется, доносится отовсюду и ниоткуда.
Белый мешок, пропитавшийся его собственным потом, липнущий к лицу, мешающий дышать.
А потом — пустота. И вот он здесь, в карете, а боль всё ещё с ним, она не отпускает, она — часть его, как шрамы, которые останутся навсегда.
И сон… Он накатывает волнами, прерывисто, как дыхание в лихорадке. То отступает, оставляя мучника в полубессознательном состоянии, то вновь накрывает с головой, затягивая в воронку забытья.
Тьма.
Но не простая — она дышит. В ней слышится хрип, бульканье, будто кто‑то тонет в чёрной воде.
Коридор. Длинный, бесконечный. Стены — не каменные, а из переплетённых ветвей, колючих, царапающих кожу. Он идёт по нему босиком, и каждый шаг — как по битому стеклу.
Дверь. Щель. За ней — свет и ужас.
Отец. Павел Петрович. Стоит у стола, прямой, гордый. Но вокруг него — тени. Они множатся, сжимают кольцо. Голоса:
— Подпишите, ваше сиятельство…
— Вы уже не нужны…
— Империя требует нового начала…
Смех. Короткий, злой. Беннигсен? Или кто‑то другой? Во сне все лица сливаются в одно — безликое, насмешливое.
Шарф. Алый, с золотой каймой. Он оживает, извивается, как змея, бросается на шею отца. Павел хрипит, бьётся, но тени держат его, держат крепко.
— Саша! — голос отца прорывается сквозь гул боли, сквозь стук колёс, сквозь хрип удушья.
Страдалец хочет броситься к нему, но ноги не слушаются. Он прикован к месту, парализован страхом и собственной беспомощностью.
Павел смотрит на него. Взгляд — как молния, пронзающая тьму. В нём — не упрёк, нет. В нём — прощение. И что‑то ещё, неизмеримо большее. Что‑то, что мученик не может понять, не может принять.
Рука тянется к нему. Медленно, с неимоверным усилием. Пальцы дрожат, вены вздулись.
— Саша… — хрип, прерывающийся на полуслове. — Саша…
Звук обрывается. Рука падает. Тьма поглощает всё.
Страдалец дёргается, вскрикивает — и просыпается.
Карета всё так же трясётся, дрожит, бьётся в судорогах, словно живое существо в агонии. Колёса то стучат часто, лихорадочно, то замирают на мгновение, то снова начинают отбивать неровный ритм. За окном всё так же хлещет дождь со снегом, ветер бьётся в стенки экипажа, будто пытается достучаться до души страдальца, вырвать его из кошмара.
Советники по‑прежнему сидят напротив, их лица всё так же размыты. Тайный советник митрополита чуть склоняет голову, словно прислушиваясь к чему‑то, чего не слышат остальные. Один из советников холодно замечает:
— Вы кричали во сне, ваше сиятельство.
Мученик молчит. Во рту — привкус крови, пепла и горькой настойки. Боль в спине напоминает о себе новым приступом. Его бросает то в жар, то в холод. Он закрывает глаза, пытаясь унять дрожь, — и сон вновь накатывает на него, прерывистый, лихорадочный, затягивая в воронку забытья.
«Сашенька, Сашенька…» — из тьмы к нему тянутся длинные руки, но уже не руки отца, а его бабушки — Екатерины Великой.
Она предстаёт во всём царственном блеске: тяжёлая парча, расшитая золотом, тяжёлые жемчуга на шее, венец, сверкающий холодным блеском. Лицо широкое, напудренное — слой грима скрывает возраст, но сквозь белизну пудры он видит морщинки. Во сне морщинки превращаются в глубокие трещины, как на льду, под которым течёт тёмная река.
Она протягивает к нему руки — длинные, белые, с кольцами на пальцах, украшенными драгоценными камнями. Камни мерцают, но свет их не греет — он ледяной, мертвенный.
«Саша… Сашенька…» — голос её звучит то ласково, то властно, то с упрёком, то с угрозой. — «Ты должен… ты обязан… ты избран…»
Страдалец пытается отпрянуть, но тело не слушается. Он чувствует, как её пальцы касаются его лба — холодные, как мрамор, и от этого прикосновения по спине пробегает дрожь, боль вспыхивает с новой силой, будто шпицрутены снова опускаются на спину.
«Ты — наследник, — шепчет она, и голос её разносится эхом по всему пространству сна, — но ты слаб. Ты не смог защитить отца. Ты не сможешь защитить империю. Ты — лишь звено в цепи…»
Трещины на её лице расширяются, расползаются, как паутина. Сквозь них проступает что‑то тёмное, бездонное. Глаза Екатерины вдруг становятся чёрными, без зрачков, и в них отражается не прошлое, а будущее — туманное, страшное, полное бурь и потрясений.
«Помни, — звучит последний шёпот, — кровь зовёт кровь. Ты — часть этого круга. Ты не вырвешься…»
Страдалец вскрикивает, дёргается — и снова просыпается.
Он тяжело дышит, пот струится по вискам. Карета всё так же качается, дрожит, содрогается в прерывистом ритме. Советники молчат, глядя на него с холодным любопытством. Тайный советник митрополита чуть заметно улыбается — едва уловимо, почти незаметно.
А за окном, будто в такт его страданиям, всё так же бьётся стихия: дождь со снегом, порывы ветра, свинцовое небо. Природа плачет вместе с ним — или оплакивает его.
А в ушах всё ещё звучит:
«Сашенька… Сашенька…»
Он закрывает глаза, но знает — сон вернётся. Снова и снова. Потому что прошлое не отпускает. Оно — как шпицрутен, бьющий сквозь годы. Как шарф, стягивающий горло. Как голоса предков, зовущие из тьмы.
«Сашенька… Сашенька…» — голос Екатерины Великой звучит всё отчётливее, будто она стоит прямо за спиной. Страдалец чувствует ледяное дыхание на затылке, и дрожь прокатывается по всему телу — то ли от холода, то ли от ужаса.
Он вновь видит её во сне: венец чуть покосился на напудренных волосах, жемчуга на шее мерцают зловещим светом. Её пальцы, холодные как мрамор, снова касаются его лба.
— Ты дрожишь, — говорит она, и в её голосе звучит не забота, а насмешка. — Но дрожь — это слабость. А слабость недопустима для того, кто носит нашу кровь.
Страдалец пытается что‑то сказать, оправдаться, но язык не слушается. Он лишь чувствует, как трещины на её лице расползаются всё шире, обнажая что‑то древнее и безжалостное — ту силу, что стояла у истоков империи, что вознесла её к вершинам могущества и теперь требует платы.
— Помни, — продолжает Екатерина, и её голос становится глубже, гуще, заполняя всё пространство сна, — ты не просто человек. Ты — сосуд. Ты — проводник воли, которая старше тебя, сильнее тебя, важнее тебя. Ты должен принять это. Или погибнуть.
Она делает шаг вперёд. Венец теперь сияет так ярко, что слепит. Жемчуга на шее начинают пульсировать, словно живые, отсчитывая ритм — тот же самый, что отбивают колёса кареты. Стук копыт, биение сердца, тиканье имперских часов… Всё сливается в один гул.
— Подними голову, — приказывает она. — Посмотри на меня.
Страдалец с трудом заставляет себя подчиниться. Когда его взгляд встречается с её глазами, он понимает, что они уже не чёрные. В них теперь отражается небо — то самое, что за окном кареты: свинцовое, низкое, готовое обрушить на землю потоки дождя и снега. В этом отражении он видит не только погоду, но и судьбу: бурю, которая вот‑вот разразится.
— Империя ждёт, — шепчет Екатерина. — Ждёт твоего решения. Но времени осталось мало. Очень мало.
Её образ начинает расплываться, таять, как дым. Но голос ещё звучит, уже откуда‑то издалека:
— Кровь зовёт кровь, Саша. Ты не можешь убежать от этого. Ты — часть круга. И круг замкнётся…
Страдалец вскрикивает и резко открывает глаза.
Карета всё так же трясётся, содрогаясь на ухабах. За окном — всё та же хмурая картина: дождь со снегом, порывы ветра, свинцовое небо. По стеклу бегут капли — то ли вода, то ли слёзы.
Военный врач снова наклоняется к нему, прикладывает к лицу платок, смоченный в эфире. Запах эфира смешивается с запахом аммиака, пота и крови. Врач смотрит на страдальца с сочувствием, но в его глазах читается то же, что и во взгляде Екатерины: неизбежность.
— Держитесь, ваше сиятельство, — тихо говорит врач. — Осталось недолго.
Страдалец кивает, но не верит ему. Он знает: то, что ждёт впереди, страшнее любой дороги. Страшнее боли. Страшнее смерти.
Он закрывает глаза, пытаясь унять дрожь. Но сон уже подкрадывается снова — тёмный, тяжёлый, полный голосов и видений. Где‑то вдали снова слышится:
«Сашенька… Сашенька…»
Ветер за окном завывает всё сильнее, будто вторя этому зову. Карета качается, скрипит, движется вперёд — в глубь непогоды, в глубь судьбы, в глубь истории, которая уже начала писать следующую страницу. И на этой странице, возможно, не останется места для него — только для империи, для долга, для той безжалостной логики власти, что когда‑то начала свой путь с коронации Екатерины Великой.
🌟🌟🌟🔸кто сегодня празднует Праздник - то
мои поздравления со знаменательным днём-!
☝️😎✨ и, тк, к счастью, с причинами взрЫвов по «трансформаторным будкам» - мы разобрались, а ходить долго в смокинге и с физиономией беспредельно вельмОжного жыртильмЭна - мне, нЕсколько скУшно, то
предлагаю незамедлительно начать фулюХАнить, а то название блога пропадАет заздрЯ-!!!
✅🔸в связи с чем, не помешает посетить лучший элитарный клуб нашего города-!!!
•⤵️• адрес прилагАется:
"Предупреждён, значит вооружён."
Никто и не говорил, что должно быть легко!
Христос воскрес!
Во Истину, Во Истину, Во Истину! Воскресе,!
Во избежании оскорбления чувств не Верущих.)
•●⬤†⬤●•
Начало XIX века, Санкт‑Петербург.
В сумерках поздней осени город окутан промозглым туманом. В митрополичьих покоях, в небольшой келье, где стены увешаны старинными иконами в серебряных окладах, царит полумрак. Мягкий свет от лампады перед образом Спасителя трепещет, бросая дрожащие блики на резной дубовый стол и тяжёлые бархатные портьеры. В воздухе витает тонкий аромат ладана и воска — он смешивается с запахом старых книг, стоящих на полках вдоль стен.
Великий князь Александр Павлович входит неслышно, но его фигура, высокая и стройная, сразу наполняет пространство особой значимостью. На нём тёмно‑синий мундир с вышитыми золотом эполетами, на шее — орден Андрея Первозванного, лучи которого тускло мерцают в полумраке. Лицо молодого князя бледное, черты напряжены, а в глазах — тревога, почти отчаяние. Он останавливается на мгновение, словно собираясь с силами, затем делает глубокий поклон.
Владыка Филарет, седовласый архиерей с проницательным взглядом, сидит у стола. На нём чёрная ряса с широкими рукавами, поверх — омофор с вышитыми крестами. Его лицо, изборождённое морщинами, выражает спокойствие и твёрдость, а руки, сложенные на коленях, кажутся воплощением духовной силы. Он поднимает глаза на князя, благословляет его широким крестом и говорит тихо, но властно:
Владыка Филарет.
Добро пожаловать, Ваше Императорское Высочество. Вижу, душа ваша неспокойна. Поведайте, что тяготит вас.
Великий князь
(голос дрожит, он сжимает перчатку в руке, взгляд мечется между иконами и лицом владыки) Владыка… я пришёл к вам, ибо больше не к кому обратиться. Меня терзает мысль, что Отечество наше, вера наша — под угрозой. Я слышал, что масонские ложи множатся, что даже среди знати, даже среди тех, кто близок ко двору, есть приверженцы сего учения. Разве это не знак грядущей беды?
Владыка Филарет
(спокойно, но с внутренней силой) Да, сын мой, угроза реальна. Масонство — это недуг, разъедающий души. Оно обещает свет, но несёт мрак. Оно говорит о братстве, но сеет разделение. Оно отвергает благодать Церкви ради туманных аллегорий и ложной мудрости.
Великий князь
(в голосе звучит отчаяние, он делает шаг вперёд, словно ища опоры)
Но, владыка, как же так? Ведь многие из них — люди просвещённые, благотворители, радеющие о благе Отечества! Мой наставник, граф Илларион, всегда учил меня, что разум и добродетель — путь к совершенству. Разве нельзя допустить, что они ищут лишь нравственного роста?
Владыка Филарет
(твёрдо, взгляд становится пронзительным)
Благое намерение не оправдывает пагубных средств, государь. Да, они говорят о добродетели, о свете разума — но отвергают единственно верный путь ко спасению: через покаяние, через Церковь, через послушание заповедям Божиим. Их «свет» — мрак, ибо он отводит души от Спасителя. Вспомните, что сказал Спаситель: «Кто не со Мною, тот против Меня»(Мф.\ 12:30).
Великий князь
(закрывает лицо рукой, голос срывается)
Но что же делать? Я боюсь… боюсь, что мы уже опоздали. Что яд сего учения проник слишком глубоко. Что молодёжь, дворянство — все они пленены его красноречием. Что будет с Россией, владыка? Что будет с нашей верой?
Владыка Филарет
(встаёт, подходит к князю, кладёт руку ему на плечо; голос звучит мягко, но непреклонно)
Не бойтесь, Ваше Высочество. Господь не оставит нас. Да, опасность велика, но сила Церкви — в её истине. Нужно укреплять веру в сердцах людей, напоминать им о величии Православия, о его спасительной силе. Государю надлежит показать пример твёрдости в вере, а пастырям — ревностно обличать заблуждения. И, конечно, власть светская должна ограждать народ от влияния ложных учений.
Великий князь
(поднимает глаза, в них блестят слёзы, но тревога постепенно сменяется решимостью)
Вы говорите мудро, владыка. Ваши слова — как глоток чистой воды в пустыне. Но… как мне действовать? Как не ошибиться? Я так молод, а ответственность так велика…
Владыка Филарет
(мягко, но твёрдо)
Доверьтесь Богу, государь. Истине Церкви. И своей совести. Истинная мудрость — в послушании Церкви, а не в поисках тайных знаний. Молюсь, чтобы свет Христов озарил сердца всех заблудших. И ваше сердце — в первую очередь.
Великий князь
(целует благословение, голос дрожит, но в нём появляется твёрдость)
Благодарю вас, святитель. Ваши слова дали мне силы. Я буду помнить ваши наставления и постараюсь употребить всё своё влияние на благо Церкви и Отечества. Да хранит вас Господь.
Владыка Филарет
И вас, государь, да хранит Он на всех путях ваших. Идите с миром.
Князь откланивается и уходит. Его шаги звучат всё тише, пока не затихают совсем. Владыка остаётся один. Он медленно подходит к иконе Спасителя, крестится и шепчет молитву. Лампадка мерцает, отбрасывая тени на стены, а за окном всё так же клубится холодный осенний туман.
---
••• 🙂 KRØ•Kō>> ух-!!! замАх, реально, на глыбо-неподъёмный э́пос, не меньше, чем у Толкина-!!! Только в декоре Наполеоновской эпохи 😁☝️😎🔸про вождя, высеченного (из мяса) и ушэдшего в святые старцы - это одна из известных версий, которые любят блогеры альтернативщики 😉✨
тут, в соображэниях неизбежно придётся озвучить запредельно конь•фидЭн•шынЕЛл темы, по-этому, закину стОпку тэзисов, годных для практических применений -
в телЕгу - 👋😊
щаз настрочу́ пару неотложных производственных писем и в течение часа-полтора после этого комента - смогу озвучить соображÖньчики по теме э́поса 😁
Мне, тщеславному, "адская ложь" про меня покоя не даёт. Толстый? 87 кг на рост 187 см - норма. Бедный? В капиталистическом мире все иллюстраторы бедные. Особенно с высоты "новых русских". Это не СССР, с большими гонорарами, командировками, мастерскими и дачами. Больной? Дожил до 58 лет. Есть букетик. А у кого после полтинника его нет? Тщеславный? Тщеславие болезнь, когда друзей нет. Я могу хвастаться своими друзьями. Извинений не прошу, Боже упаси. На фото я второй пацан в первом ряду в компании известных Ульяновских художников.
••• 🙂 Вячеслав >> можно по этим вопросам - не пАрицца и забыть, тк всё это абсолютно не важно и не имеет никакого значения в масштабах конь•сЕпции, што сознание живёт ВЕЧНО, а значит, все озвученные "мировые проблемы" будут такими же мелкоскопИческими, как для тебя сегодня - пластиковые игрушки, забытые в дет.сАдовской песочнице, в какой, однажды, мы все побывАли 🙂
в чел.сОциуме всё так «хитро» устроено, что со стороны - явные проявления чьИх-либо психо.отклонений, таких, как - чванство и тщеславие – это всё выглядит, как натуральное урОЦцтво, а, когда чел. заявляет, что является (где-то в своих фантазиях) - ылИтой, да ещё при нИщенских зАработках, то это выглядит, само по себе - ещё и, весьма комИчно, как готовый сюжет для кино•комедии...
☝️🙂 просто, не стОит самого себя так всенарОдно «триумфАльно»... «подставлЯть»
😇🌟✨
Покой в "райской правде"- очень интроверсивная позиция.
"Тщеславие болезнь, когда друзей нет".
Наивно полагать, что на иллюстраторсе собрались исключительно "друзья". Весь механизм сайта указывает на то, что
"иллюстратор(с) иллюстратор(с)у - конкурент. А игра в "рейтинг-лайк", ещё и односторонне монетизированная, превращает всё общение в дешевый балаган. И в коллективе грошевых клованов раздувание "зеленых пузырей", никак не тянет на удовлетворение "элитарного тщеславия". Времена меняются... И "томные дамы" из армии подписчиц журнала "Работница", и "Крестьянка", стихийно облачаются в деревянные шкафы, и вяло снисходительно продолжают негодовать от фулюганских выходок. Такой вот, весейний эксгибицианизьм.☝️
😄🔸стырнЕту:
Когда летишь на отдых, то берешь с собой все сåмое необходимое и сåмое надёжное...
Но, всё равно, остаются смутные сомнения, что работники аэропорта опять фсё - или поломают или погнут...
Покамест "скрыл" от всепублишности наш фулюганистый островок. Как токмо наплодятся "пограничные" постики, для "отсвета" на один глазок, вывалю из тени)
Мужской поступок. Одно уважение.
Забанил несчастного. Не помню, когда это делал. Пришлось поковыряться в настройках.
Что произошло.
В 2015 году литературный журнал взял мои рассказики, писанные на ФБ в печать. По сей день главный редактор стимулирует к написанию новых рассказов.
Поскольку главный герой – иллюстратор, то в 2016 году выставил несколько рассказов на ИллюстрторSе.
Есть у меня художник, из Ростова-папы, Илья Есаулов, на мой взгляд, талант, но баламут. Кинул какую-то фразу небрежно по поводу рассказа и ускакал казак. Это послужило триггером. Ранее интеллигентный СтанислаФФ с этого момента для меня стал троллем. Чего бы я не написал, заходил на мои страницы и гадил.
Последний пост был о ценах на краски. Зашёл, чтобы смазать мои «бубенцы тщеславия».
В чем его ошибка? Он мне рекомендовал не писать. А мои друзья, писатели Бушков Сан Саныч и Тамара Крюкова рекомендовали писать. С чего мне слушать слабенького иллюстратора, рекламного дизайнера и дельца, как он себя позиционировал.
Считаю, крышу у мужика снесло. Сейчас 2026 год. Десять лет терпел. Будет мне уроком. Таких надо банить сразу.
Я, никогда не отношусь к комментариям как "рекомендациям". Даже к рекомендациям). По большому счёту, комментарии любые - набор символов. И не допускаю перед самим собой, чтобы этот набор хоть как-то влиял на моё душевное равновесие. Чтож, когда это всё таки происходит, символы складываются в мыслеформу вызывающую внутренний дисбаланс, понимаю, что и такое имеет место быть, то больше работаю "над собой". В конфликтах, всегда виноваты обе стороны.
Вячеслав, то что благородно извинились перед оппонентом, характеризует вас, как человека честолюбивого. Благородство, не требует наград, или ответных шагов. Если спокойнее чувствовать себя, отгородив баном, в одностороннем порядке неудобного комментатора, осуждать вас никто не смеет.
"Илья Есаулов..", а из какого он "Ростова-папы"? Ярославской области, или на-Дону который?)))
"Не нравится он мне. Хулиган какой-то...")))
Помню ту эпическую баталию (!)на люстре, Когда девочки-побританки "профсоюзные взносы" учреждали))) Одно осталось для меня не ясным(???) Почему Валерий Гольников так долго извинялся за Илью перед "побританками"? Даже онлайн телемост с Ильёй устраивал, где мягко вытягивал из него извинения)) Но, надо отдать Илье должное. Наш "питбуль", остался непреклонным. Не поддался на провокацию от Меломедовских-шарлатанок. Ну, настоящий, Фулюган!
••• 😁 KRØ•Kō >>>
исходя из логики, для конфликта нужно ОБЕ-две стороны. А, тк мне от слабоумных фанатиков, (не имеющих своего ума, вкуса и мнения) - ничего не нужно, то и конфликтовать мне на этой почве - просто, нЕначем-!
Под блОжыками с низкосортным графома́нством поц.и.энта я оставлял оздоровИтельные, МЕДИЦИНСКИ НЕОБХОДИМЫЕ коментарии ровно по той же причине, по которой Виктория в ленте блогов унылых и тупоРЫлых спАмеров называет по их реальным именам: СПĀМЕРЫ-!!!
– и делается это с единственной и благородной целью - для очищения Культурного Пространства от дураков, и низкосортного трэшачкА, который оные дураки любят производить КУЧАМИ, как навАливается навоз в коровнике...
🌟🔸А ген.уборка на территории жизни - необходима-!!! –ибо, если этого не делать, то лЮстра, (как, пока ещё пригОдное место для тУсни) - зарастЁт мусором пОушы-!
и, после этого, общаться тут с адекватными людьми станет ровно также не комфортно, как в заср∆том помещении, которое когда-то было
гОдным местЕчком.
☝️😎 вот и вся тайна разницы точек зрения. Кто не тупИца, тот всё поймёт, как надо. А кто не поймёт, то дураки должны дружить с дураками... и работать в одном и том же загОне для дураков - за свои «три копейки», ибо, чья работа не стОит достОйного вознаграждения - те, (и это ясно просто по факту) – производят дешЁвый трЭшь, и пусть, после этого, не жалуются на свою нищету́ и подОрванное здоровье, тк любые ПОСЛЕДСТВИЯ имеют свои соответствующие ПРИЧИНЫ...
причём - ВСЕГДА-!!!
таков ЗАКОН ПРИРОДЫ-!!!
😜🌟🥳
И тут, тоже не смею перечить), так как имею внутренний фильтр, и собственную точку зрения...(нахожусь в пути, и опасной близости к дематерилизации нашего диспута))
Не вынуждайте меня протоколировать "кто прав, кто виноват.". И даже, если, я, знаю ответ, всё равно, вам его не скажу! Карточку обоймой!.. Обеим!... Обоям!.. Тьфу ты... КАЖДОМУ!!🟨+🟨!!
••• 😁 на данный момент, лично мне - никаких прОто•колОфф не требуется, тк я свой «священный вжыХАт» давнЕе давнА - ИСПОЛНИЛ, и (пока это ещё было актуально) - безда́рные графомАнства позором заклеймил-!
...далее, за меня уже вступает чижОлая артиллерия - роковЫе апц'стаЯтельства непреодолИмой силы:
стрёмная жЫзь поц.и.энта в формате вОхры в метрō, или почтальёном в озОне, или ещё каким нибудь халуЁм в пятёрочке (за микро зарплату) - эти уроки по излечению от чвАнства - довольно быстро доведут до сознания, што все наши «моментально устаревшие» достижения, героические портфОлии (и бездарные и гениальные) - в одинаковой степени - больше
НЕ АКТУАЛЬНЫ-!!!
- и никому нАХх× не нужны, тк под 100•километрОвым слоем мильЯрдов ИИшных генераций - о кучке рукодельных рисунков - ни только никто не вспомнит... но ещё и не найдёт-!!! -тк я не удивлюсь, если, в скором времени, мы захотим зайти на лЮстру... а увидим табличку: извинЯйте, граждане, лЮстра закрыта по причине неуплАты за ВЭБ•жЭкЭхÅ•!!! и у́гольное отопление будет отклЮчено - наВЕчна-!!!
и, фсе нашы шыдЁвры, о́птом и в розницу, будут стёрты с лица Земли, и - обращенЫ в цифровУю пыль...
🔸и только, (год спустя), старый, больной, поц. слеповАтый вахтЁр в метро - иногда будет тихо всхлипывать о своей ылИтной исключИтельности... но, получив по морде чижОлой маслянИсто чёрной мокрой тряпкой от злой уборщицы, (бывшей элитАрной глаВРЕДшы из Олмы) - они оба вЫлечуцца, и станут скромными - нафсехдА-!!! ибо, иначе, по ночам, их обОих будет бить Джамшут - бывший профЭссор гос. академии иЗЯЧчных исьКУСьтф, из города Ташкенту...
а профЭссор этому обучался в махалЕ, в эпицентре намангАнских дЭрвишэй, и, по-этому, отлично знает, как надо «учить нЕучей», штОПп доходило до сАмых печЁнок...
☝️😎 и это только половина всего обучения преМУдрой скромности... а сАмую главную часть - придЁЦца узнать - там...
в глубИнах метро...
ибо она настолько страшная, што я не стану её тут озвучивать, иначе лЮстру заБАнют роскомнадзОры - прямо сЁдня...
и я решил: пусть лЮстра ещё повисИт, покАмест, фсЁштаки - люЧИФИРЬная весч, девАйс Прометэя...
еЯ должны погасить ровно те, кто её заЖØХхו!!!
так уж у них, лю•чифирЯн заведенО...
бУим ждать завершЭния мылоДРАмы - строго по сценАрию-!!!
вОо°т-!
😜🌟🥳
Тема закрыта. Я его, забаненного, не вижу. СтанислаФФ исчез с моего жизненного пути, как и не было. Сожалею, что испортил чужой блог. Надо было в своем разбираться. Но удалить комментарии не вижу способа.
Да, не... не "испортил". Опыт, да... Парадоксальный получил. Вот, "банить" на люстре "невыносимых" научился. Куда уж без "Фулюганов"... показательно... весьма.
Я, Иван Соколов, тайный советник государя императора Александра I, стою у окна своего кабинета в Зимнем дворце. За окном — снег, что падает медленно, словно пепел, укрывая крыши и карнизы. Часы пробили девять. Ладонью провожу по лицу — усталость давит, будто каменная плита. В руках держу пакет с печатью государя — письмо для его высочества великого князя Константина Павловича. Завтра в путь, а нынче… нынче душа требует исповеди.
В груди моей бьётся тайна — не моя, но мне вверенная. Тайное послание Александра I брату его, Константину. В нём — слова, что не должны достигнуть чужих ушей, мысли, что могут изменить судьбы империи. Я чувствую тяжесть этого пакета, словно он отлит из свинца, и вместе с тем — трепет от оказанного доверия. Государь мог избрать любого, но выбрал меня. Почему? Достоин ли я столь высокой чести?
Мысли уносятся в тот роковой 1805 год, когда государь уезжал в Аустерлиц. Александр тогда был полон благородной решимости — высокий, статный, с открытым лицом и ясным взором. Он верил в долг монарха, в честь и славу Отечества, но сердцем порой бывал холоден. Я был тогда молод, но уже допущен к делам особой важности. И стал невольным свидетелем того, чего видеть не должен был.
Однажды вечером меня вызвали в покои императрицы — пустяковое поручение: передать записку фрейлине. Елизавета Алексеевна в тот день казалась особенно бледной и задумчивой. Её тонкие черты, мягкий взгляд и едва заметная улыбка всегда внушали уважение и сострадание. Она была словно цветок, лишённый солнца, — прекрасна, но увядала без тепла. Я задержался в тени галереи, не желая мешать, и вдруг увидел: гонец из Кавалергардского полка передаёт ей небольшой конверт, запечатанный сургучом с гербом. Императрица, бросив быстрый взгляд по сторонам, спрятала письмо в складках платья.
Сердце моё замерло. Я отступил глубже в тень, моля Бога, чтобы меня не заметили. Но судьба распорядилась иначе: спустя несколько дней, разбирая бумаги по поручению гофмейстера, я случайно наткнулся на ответное послание — адресованное штабс‑ротмистру Охотникову.
Дрожащими руками развернул лист. Строки, полные нежности: «ma petite femme», «mon amie, ma femme, mon Dieu, ma Elise, je t’adore». Подпись — «Elise».
Я застыл, словно поражённый громом. Понял: стал хранителем тайны, способной потрясти основы престола. Охотников… Я знал его — статный офицер, с открытым лицом и живым взглядом. В нём чувствовалась искренность и страсть, не свойственная придворным льстецам. Не доложил. Не из страха — из сострадания. Видел, как страдает императрица, как холоден к ней государь, увлечённый Нарышкиной. Но вина давила на душу, будто камень.
Месяцы шли, а тяжесть не уходила. Сомнения терзали меня день и ночь: должен ли я был доложить? Не совершил ли я преступления против престола, умолчав? А вдруг эта связь угрожает стабильности империи? Но с другой стороны, разве любовь — преступление? Разве не имеет право женщина на счастье, пусть даже тайное? Эти вопросы жгли меня изнутри, не давая покоя.
Наконец, не в силах более нести этот груз, отправился в Александро‑Невскую лавру. В маленькой келье, перед строгим ликом Спасителя, исповедался владыке Амвросию. Старец был высок и строг, с седой бородой и проницательным взглядом, в котором читалась мудрость многих лет. Его голос звучал ровно, без осуждения, но и без снисхождения.
— Отче, — начал я дрожащим голосом, — я стал свидетелем высочайшего греха. Любви, что не должна была возникнуть.
Владыка слушал молча, лишь изредка кивая. Когда я закончил, старец долго молчал, потом произнёс:
— Сын мой, ты не согрешил, но тяжесть знания — тоже испытание. Помни: Бог видит сердца, а не титулы. Ты не предал — ты сохранил человечность.
Слова его не сняли вины полностью, но дали опору. Я понял: мой долг — не осуждать, а служить с чистым сердцем.
Теперь, сидя у окна с письмом для присветлого князя Константина Павловича, размышляю. Константин — вспыльчивый и прямой, с резким нравом и горячей кровью. Он не терпел полутонов, всегда шёл напролом, и в этом была его сила, но и слабость. Что скажет он,.. если узнает?.. Осудит ли без раздумий?.. Или поймёт человеческую слабость?
Тайны высокого двора… Они словно тени, скользящие по стенам дворцовых залов. Кто‑то жаждет их раскрыть, кто‑то — спрятать навеки. Но я — лишь хранитель. Не судья, не обвинитель, не сплетник. Я — сосуд, в который вверены слова государя. И моя задача — донести их до адресата в целости и сохранности, не позволив ни единой капле истины пролиться на пыльные полы дворцовых коридоров.
Утром выехал из Петербурга. Метель заметала следы, ветер свистел в ушах, но на душе было спокойнее. Письмо для его высочества лежало у груди, согретое теплом тела. Я знал: моя задача — доставить его в целости, а не судить того, кто писал строки, что могли бы потрясти империю.
«Пусть ангелы хранят их души, — думал я, глядя на заснеженные поля. — А я сохраню молчание. Ибо истинное служение — не в разглашении тайн, а в умении нести их с достоинством, с честью, с верой в то, что правда, какой бы горькой она ни была, найдёт свой час».
Копыта лошади выбивали ритм по замёрзшей дороге. Где‑то вдали, за горизонтом, ждал великий князь Константин. А за спиной моей оставались дворцовые стены, тайны и память о любви, что когда‑то вспыхнула и угасла, оставив след лишь в сердце одного свидетеля — меня, Ивана Соколова, научившегося хранить молчание и верить, что в мире есть место и тайне, и милосердию, и верности долгу.
***
Сумрак поздней осени окутал Саровскую обитель. Лес вокруг стоял недвижно, словно замер в вечном дозоре: вековые сосны, покрытые седым мхом, тянулись к хмурому небу, а под ногами мягко пружинил толстый слой опавшей хвои. Воздух был густ и тяжёл — в нём смешались запахи смолы, прели и далёкого дыма от лучины, горящей в келье старца.
По извилистой тропе, протоптанной меж стволов, медленно шли двое. Впереди — зрелый послушник, лет сорока пяти, с обветренным лицом и глазами, в которых читалась не юношеская робость, а спокойная, выстраданная мудрость. Он шёл размеренно, не спеша, давая спутнику идти в своём ритме. Его грубая ряса была поношена, но опрятна, а деревянный крест на груди отполирован прикосновениями рук.
Рядом с ним — император Александр I. В простом дорожном кафтане тёмного сукна, без знаков отличия, в низко надвинутой шляпе, скрывающей лицо. Плечи государя чуть ссутулились — не от усталости, а от груза, что нёс он в себе. Взгляд был устремлён вперёд, но видел, казалось, не тропу, а что‑то далёкое, невидимое другим.
Послушник время от времени оборачивался, кивал едва заметно — не как слуга господину, а как проводник путнику. Его молчание говорило больше слов: в нём было понимание, сострадание, знание того, куда они идут и зачем.
Тропа вывела к келье — небольшой, рубленной из толстых брёвен, с крошечным оконцем, в котором мерцал огонёк лучины. Послушник остановился в нескольких шагах от двери, сделал низкий, но естественный поклон — без раболепия, с достоинством. Жестом пригласил государя продолжить путь в одиночку, а сам отошёл в сторону, встал у старой сосны. Сложил руки на груди, опустил взгляд — но император чувствовал, что тот следит за ним, охраняет этот миг.
Александр подошёл к двери. Замер на мгновение. Снял шляпу, перекрестился на икону, видимую через оконце. Глубоко вздохнул, словно готовясь нырнуть в ледяную воду, и переступил порог.
Старец Серафим уже стоял на пороге. Седовласый, с лицом, изборождённым морщинами, но озарённым внутренним светом. Он узнал государя — в глазах мелькнуло едва заметное узнавание, но лицо осталось спокойным, без тени удивления или подобострастия. Благословил широким крестом с тихой, кроткой улыбкой и указал на скамью внутри кельи. Голос его звучал тихо, почти шёпотом, но отчётливо:
— Добро пожаловать, благоверный государь. Что привело тебя в сие уединённое место, вдали от мирской суеты?
Император вошёл, остановился, с трудом переводя дыхание. Голос его дрожал, руки тряслись, он сжимал край кафтана, едва сдерживая слёзы:
— Отче… я пришёл к тебе не как император, но как грешный человек, душа которого полна скорби и раскаяния. Я чувствую, что отдалился от Бога, погряз в делах земных. Скажи мне: как вернуться к Нему? Как очистить душу от скверны, как обрести путь истинный?
Старец помолчал, глядя на государя с состраданием. Потом тихо ответил:
— Чадо, путь к Господу лежит через уединение от мирской суеты, через оставление всего мирского — славы, богатства, почестей. Не в них спасение, а в смирении сердца. Помни о Таинствах Церкви — они суть дар Божий, укрепляющий нас в немощах наших.
— Но как оставить всё, отче? — с горечью произнёс император. — Я — помазанник Божий, на мне ответственность за миллионы душ. Разве не грех бросить их?
— Не о бегстве речь, государь, — мягко ответил старец, — а о чистоте сердца. Власть твоя — крест, данный от Бога. Неси его, но не прилепляйся к нему душею. Совершай поступки по совести, а не ради славы человеческой. Ищи не одобрения мира, а милости Божией.
Император опустил голову. Голос его стал глуше, в нём слышалось глубокое раскаяние:
— О, отче, грехи мои тяжелы… Ошибки правления, слабости характера, гордыня — всё это тяготит душу. Могу ли я надеяться на прощение?
— Прощение даруется кающимся, — почти шёпотом ответил старец. — Покаяние — первый шаг к спасению. Открой сердце своё перед Богом, исповедуй грехи со смирением, не оправдывая себя. И помни: Молитва — это беседа с Господом, в ней находи утешение и силу.
Беседа текла неспешно, с долгими паузами, во время которых было слышно лишь потрескивание лучины да отдалённый крик ночной птицы. Часы текли незаметно — прошло не менее двух часов, прежде чем разговор перешёл к молитве.
Старец, видя глубокую скорбь государя, мягко предложил:
— Чадо, давай вместе обратимся к Матери Божией. Она — Заступница наша, Утешительница скорбящих. Встанем на колени и помолимся Ей — с чистым сердцем, с верой и упованием.
Оба опустились на колени перед иконой Богородицы. Старец начал читать молитву тихим, ровным голосом, и император повторял за ним слова — сначала сбиваясь, потом всё увереннее. В келье воцарилась особая тишина, такая, что, казалось, можно было услышать биение сердец и дыхание вечности.
— О, Пресвятая Владычице Богородице, Мати Христа Бога нашего, Заступнице рода христианского! — вполголоса произносил старец. — Призри с высоты небеснаго величия Твоего на нас, смиренных и недостойных рабов Твоих, и умоли Сына Твоего, да избавит нас от всякия скорби, нужды и болезни…
— …да подаст нам прощение грехов наших, да научит нас пути покаяния, да укрепит нас в вере православной… — шёпотом вторил император, и на глазах его блестели слёзы.
Когда молитва закончилась, император ещё долго стоял на коленях, опустив голову. Потом медленно поднялся, вытер слёзы рукавом кафтана. В глазах его читалось непривычное спокойствие, словно тяжесть, давившая годами, начала понемногу сходить.
— Отче, благодарю тебя, — тихо произнёс он. — Эти минуты молитвы… они дали мне больше, чем любые слова. Я чувствую, как душа моя оживает.
— Так всегда бывает, чадо, когда обращаемся к Богу с искренним сердцем, — мягко ответил старец. — Помни: путь к Нему лежит через покаяние, молитву и смирение. Держись Церкви, причащайся с верою, молись непрестанно — и благодать Божия укрепит тебя.
Император встал, поцеловал благословение старца:
— Да будет воля Божия. Благодарю тебя, святой отче. Твои наставления и эта молитва дадут мне силы нести мой крест с покорностью и смирением. Да хранит тебя Господь.
— И тебя, государь, да хранит Он на всех путях твоих. Аминь, — ответил старец.
Александр откланялся и вышел из кельи. Послушник, всё это время стоявший в отдалении, подошёл к государю и молча указал путь обратно — той же тропой, меж вековых сосен. Он шёл впереди, как и прежде, размеренно, уверенно, оберегая молчание, необходимое для размышлений государя.
Старец остался на пороге кельи. Он смотрел вслед уходящим, перекрестился и прошептал ещё одну краткую молитву. Лучина догорала, отбрасывая последние тени на стены, а за окном багряный закат окрасил сосны в цвета церковных облачений.
Лес молчал, словно храня тайну этой встречи.
Сентябрьский день выдался хмурым: небо затянули свинцовые тучи, в воздухе висела лёгкая морось, будто сама природа оплакивала предстоящую разлуку. В залах Зимнего дворца царила необычная суета: слуги сновали туда‑сюда, офицеры проверяли амуницию, камергеры отдавали последние распоряжения. Но в покоях императрицы, за тяжёлыми портьерами из малинового бархата, время словно остановилось.
Елизавета Алексеевна стояла у окна, не замечая, как холодный ветер шевелит её лёгкие локоны. Она была бледна — бледнее обычного, и эта бледность подчёркивала тёмные круги под глазами, выдававшие бессонные ночи. Её тонкие пальцы, унизанные кольцами, сжимали край кружевной занавески так сильно, что костяшки побелели. Взгляд был устремлён во двор, где уже выстраивались экипажи и свита государя.
Она казалась хрупкой, почти прозрачной в своём утреннем платье из серебристо‑серого шёлка, расшитом мелкими жемчужинами. Лёгкая шаль, наброшенная на плечи, не могла скрыть, как она дрожит — то ли от холода, то ли от волнения. В её облике было что‑то от старинной гравюры: утончённые черты лица, высокий лоб, чуть опущенные ресницы, придающие взгляду задумчивую глубину.
Когда во дворе послышался стук копыт и голоса — прибыл государь с сопровождающими, — Елизавета вздрогнула. Она глубоко вздохнула, расправила плечи и на мгновение закрыла глаза, словно собираясь с силами. Затем медленно отошла от окна и направилась к двери, но на полпути остановилась.
На столике у зеркала лежал миниатюрный портрет Александра в молодости — тот самый, что она всегда держала рядом. Императрица на мгновение прижала его к груди, потом коснулась губами гладкой поверхности рамки и бережно поставила на место. В этом жесте было столько невысказанной нежности и тревоги, что даже привыкшая ко всему камеристка невольно опустила глаза.
Выйдя в приёмную, Елизавета Алексеевна преобразилась. Теперь перед придворными предстала не уязвимая женщина, а императрица: осанка прямая, взгляд спокойный, движения размеренные. Лишь в уголках губ затаилась горечь, а в глазах, когда она на мгновение подняла их к небу, мелькнуло что‑то похожее на мольбу.
Александр вошёл — высокий, статный, в парадном мундире, с лентой ордена Андрея Первозванного через плечо. Его лицо, обычно такое приветливое, было серьёзным, почти суровым. Он подошёл к жене, взял её руки в свои и что‑то тихо сказал — так тихо, что никто, кроме них, не расслышал. Елизавета кивнула, губы её дрогнули, но она сдержалась. Только пальцы на мгновение сильнее сжали его ладонь — единственный знак того, что творилось у неё в душе.
Он поцеловал её в лоб — коротко, почти официально, — и повернулся к выходу. Елизавета проводила его взглядом, стоя у дверей приёмной. Когда за государем закрылась дверь, она ещё долго не шевелилась. Потом медленно вернулась к окну и снова замерла, глядя, как отъезжает карета с императорским гербом.
Ветер усилился, срывая первые жёлтые листья с лип в дворцовом саду. Где‑то далеко, за Невой, прогремел пушечный выстрел — сигнал к выступлению. Елизавета Алексеевна закрыла глаза. На ресницах блеснула одинокая слеза, но она тут же смахнула её, выпрямилась и тихо произнесла, скорее себе, чем кому‑либо:
— Возвращайся.
Потом она отошла от окна, подошла к письменному столу и взяла перо. Перед ней лежал чистый лист бумаги. Императрица задумалась на мгновение, затем начала писать — медленно, аккуратно, выводя каждую букву. Строки ложились ровно, но рука чуть заметно дрожала. Она писала письмо — то, что отправит вслед за ним, в надежде, что оно хоть немного согреет его в долгом пути и напомнит о том, кто ждёт его возвращения.
Сентябрьский день клонился к вечеру. В залах Зимнего дворца всё ещё царила суета после отъезда государя в Аустерлиц: слуги убирали последние следы торжественного провода, офицеры спешили с поручениями, а в воздухе витало странное ощущение — будто огромный механизм, долго работавший на пределе, вдруг остановился и замер в тревожном ожидании.
Штабс‑ротмистр Алексей Охотников, молодой офицер Кавалергардского полка, только что вернулся с развода и направлялся к выходу, когда его окликнули:
— Господин Охотников!
Он обернулся. Перед ним стоял гофмейстер двора, сухощавый старик с проницательными глазами.
— Её величество желает видеть вас в малой приёмной. Немедленно.
Охотников удивился — с какой стати императрица могла потребовать его присутствия? Он был всего лишь штабс‑ротмистром, не блистал знатностью рода и не имел особых заслуг при дворе. Но приказ есть приказ.
Охотников вошёл в небольшую комнату, отделанную в светлых тонах — здесь редко бывали посторонние, и оттого обстановка казалась особенно интимной. Лёгкий аромат лаванды витал в воздухе, смешиваясь с запахом воска от догоравших свечей. За окном догорал осенний закат, бросая розовые отблески на паркет.
Елизавета Алексеевна стояла у окна, спиной к двери. Она была в простом платье из тёмно‑синего бархата, без излишних украшений — только тонкая нитка жемчуга на шее да кольцо с аквамарином на правой руке. Её светлые волосы были уложены просто, по‑домашнему, и несколько прядей выбились, падая на шею.
Когда Охотников вошёл, она обернулась. Офицер замер на пороге, поражённый: он много раз видел императрицу на парадах и балах, но никогда — такой. Без блеска двора, без торжественной осанки — просто женщина, уставшая и печальная. В её глазах читалась глубокая тоска, какая‑то затаённая боль, от которой у Охотникова невольно сжалось сердце.
— Вы хотели меня видеть, ваше величество? — Охотников склонился в почтительном поклоне, чувствуя, как вдруг пересохло в горле.
— Да, — голос Елизаветы Алексеевны звучал тихо, но твёрдо. — Подойдите ближе.
Он сделал несколько шагов вперёд, стараясь не шуметь. Теперь он мог разглядеть её лицо: бледное, с тёмными тенями под глазами, но всё равно прекрасное. Взгляд императрицы скользил по нему — не высокомерно, как обычно смотрят августейшие особы на подчинённых, а будто изучающе, с каким‑то странным волнением. Охотников почувствовал, как краска приливает к щекам. Он не понимал, что происходит, но был очарован этим неожиданным вниманием к своей персоне.
— Я знаю, что вы остались в Петербурге, — сказала императрица. — Государь взял с собой многих кавалергардов, но вы… вас оставили здесь.
— Так было приказано, ваше величество, — ответил Охотников, стараясь говорить ровно, хотя голос чуть дрогнул. — Я состою при интендантской службе.
— Значит, вы будете здесь, в столице… — она на мгновение замолчала, глядя куда‑то вдаль, за окно, где уже сгущались сумерки. — И будете знать обо всём, что происходит.
Охотников молчал, не понимая, к чему ведёт этот разговор. В груди нарастало странное чувство — смесь смущения, волнения и какого‑то запретного восторга. Он ловил каждый взгляд императрицы, каждое движение её тонких пальцев, и от этого в голове становилось всё туманнее.
— Государь уехал, — продолжала Елизавета Алексеевна, и в её голосе прозвучала горечь, которую она больше не могла скрывать. — А я… я остаюсь одна. В этом дворце, полном теней и воспоминаний. И мне будет нужна помощь. Не как императрице — как женщине.
Она впервые посмотрела ему прямо в глаза, и Охотников почувствовал, как внутри него что‑то дрогнуло. В её взгляде было столько невысказанной боли, столько одиночества, что он невольно сделал шаг вперёд. Но тут же остановился, испугавшись собственной смелости.
Императрица чуть заметно улыбнулась — так, что у Охотникова перехватило дыхание. Он вдруг остро осознал, что перед ним не просто государыня, а женщина — живая, уязвимая, жаждущая тепла. В груди разливалась странная, волнующая нежность, смешанная с трепетом и страхом.
В душе Елизаветы Алексеевны бушевали противоречивые чувства. Она тосковала по телесной близости, по тому ощущению защищённости, которое когда‑то дарил ей муж. Но Александр был далеко, а рядом — лишь тени придворных и ядовитые слухи о его связи с Нарышкиной. Ревность жгла изнутри, заставляя сердце сжиматься от боли. И в этой боли рождалась готовность к интриге — пусть опасной, пусть запретной, но дарующей хотя бы миг желанного тепла.
— Чем я могу служить вам, ваше величество? — спросил Охотников тихо, едва ли не шёпотом. Голос его дрожал, но не от страха — от какого‑то нового, неизведанного чувства, что заполняло всё существо.
— Просто… будьте рядом, — она чуть улыбнулась — впервые за весь разговор, и эта улыбка, робкая и искренняя, пронзила Охотникова до глубины души. — Иногда достаточно знать, что кто‑то есть поблизости. Кто‑то, кому можно доверять.
Охотников склонил голову:
— Клянусь, ваше величество. Я буду служить вам верой и правдой.
Императрица кивнула, и на мгновение Охотникову показалось, что в её глазах мелькнуло что‑то похожее на благодарность — и ещё что‑то, чего он не мог назвать, но что заставило его сердце забиться чаще.
— Ступайте, — сказала она. — И помните: об этом разговоре никто не должен знать.
— Разумеется, ваше величество.
Он снова поклонился и направился к двери. Уже на пороге он невольно обернулся. Елизавета Алексеевна снова стояла у окна, глядя на угасающий закат. Её силуэт чётко вырисовывался на фоне алого неба, и Охотников вдруг осознал, что перед ним не просто государыня — а живая душа, страдающая, одинокая, нуждающаяся в поддержке.
Выйдя в коридор, он остановился, пытаясь унять странное волнение, охватившее его. Воздух казался гуще, сердце билось чаще. Что‑то изменилось в этот вечер — он не мог точно сказать, что именно, но чувствовал: эта встреча станет началом чего‑то нового. Чего‑то, что уже никогда не будет прежним.
А в малой приёмной императрица всё ещё стояла у окна. Когда шаги Охотникова затихли в коридоре, она тихо прошептала:
— Спасибо…
И впервые за много дней на её губах появилась улыбка — слабая, едва заметная, но искренняя. В ней было и облегчение, и робкая надежда, и что‑то ещё — едва уловимое предвкушение чего‑то неизведанного, запретного, но такого желанного.
Музыка плыла по залу — то затихая до шёпота, то взрываясь вихрем вальса. Зал Зимнего дворца переливался огнями тысяч свечей, отражаясь в зеркалах, множа образы танцующих пар. Все гости были в масках — причудливых, таинственных, скрывающих лица: золочёные венецианские полумаски, бархатные карнавальные личины, маски с перьями и стразами.
А она была обнажена.
Елизавета Алексеевна стояла посреди зала, чувствуя, как холодный воздух касается кожи. Она не помнила, как лишилась платья — только что искала Александра, что он был здесь, совсем рядом, и она должна его найти. Её сердце билось часто, почти болезненно, а дыхание вырывалось короткими, прерывистыми вздохами.
Вокруг кружились пары. Кавалеры в чёрных и красных масках вели дам в пышных нарядах, шуршащих шелками и атласами. Но никто не обращал внимания на императрицу. Никто не замечал её наготы — словно это было в порядке вещей, словно так и должно быть на этом фантасмагорическом балу.
«Александр!» — хотела крикнуть она, но голос не слушался. Только беззвучное эхо её мысли разносилось по залу, отражаясь от зеркал, множась в их бесконечных перспективах.
Она двинулась вперёд, скользя между танцующими. Свечи мерцали, тени плясали на стенах, а музыка то отдалялась, то приближалась, будто дышала — глубоко, неровно, возбуждённо.
В дальнем конце зала мелькнула высокая фигура в чёрной маске с серебряной отделкой. По осанке, по тому, как он держал голову… Да, это мог быть только Александр!
— Ваше величество! — Елизавета бросилась вперёд, пробираясь сквозь толпу.
Он обернулся на звук её голоса — или ей показалось? — и пошёл прочь, быстро, почти убегая. Она бросилась за ним, задевая плечами гостей, не замечая их молчаливых взглядов из‑под масок.
Коридор. Ещё один зал, поменьше, с мраморными статуями вдоль стен. Музыка здесь звучала глуше, но ритм её стал ещё более волнующим, почти первобытным.
Александр — или тот, кто был им — остановился у окна. Она подбежала, задыхаясь, протянула руку, коснулась его плеча…
— Александр, наконец‑то!
Он медленно повернулся. Медленно поднял руку к маске. Снял её.
Перед ней стоял Алексей Охотников.
Его глаза смотрели прямо на неё — тёмные, глубокие, полные какого‑то нового, незнакомого ей чувства. Губы чуть дрогнули в улыбке — не насмешливой, а тёплой, почти ласковой.
— Вы искали его, — тихо произнёс он. — Но нашли меня.
Елизавета отшатнулась, но он сделал шаг вперёд и мягко взял её за руку. Его прикосновение обожгло кожу, пробежало дрожью вдоль позвоночника.
— Не бойтесь, — прошептал Охотников. — Здесь нет запретов. Здесь только желания.
Она хотела отпрянуть, возразить, но его взгляд удерживал её, как магнит. Музыка зазвучала громче, свечи вспыхнули ярче, а мир вокруг начал расплываться, теряя чёткие очертания.
Охотников наклонился ближе. Его дыхание коснулось её шеи, вызвав волну мурашек. Он медленно провёл пальцами вдоль её руки — от плеча до запястья, и это простое движение показалось ей самым волнующим, самым запретным из всего, что она когда‑либо испытывала.
— Позвольте мне… — начал он, но она уже не слышала слов. Всё вокруг закружилось в вихре огней, звуков и ощущений.
Пробуждение
Резко вдохнув, Елизавета Алексеевна распахнула глаза.
Она лежала в своей постели, в опочивальне Зимнего дворца. За окнами едва брезжил рассвет, окрашивая небо в бледно‑розовые тона. Тело горело, сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот‑вот вырвется из груди. Ладони были влажными, дыхание — прерывистым.
Сон. Это был всего лишь сон.
Но ощущения оставались такими реальными, такими яркими, что она невольно провела рукой по плечу, словно проверяя — действительно ли на ней ночная сорочка, а не холодный воздух бального зала.
В голове всё ещё звучала та странная, волнующая музыка. Перед глазами стояло лицо Охотникова — не дерзкое, не вызывающее, а полное какой‑то глубокой, затаённой нежности. И это пугало её больше всего.
Императрица села в постели, обхватив колени. В груди теснились противоречивые чувства: стыд, волнение, странное облегчение и — да, она не могла этого отрицать — какое‑то новое, неизведанное желание.
За окном запели первые утренние птицы. Где‑то внизу, во дворце, заскрипели половицы — слуги начинали новый день. Реальность возвращалась, вытесняя образы ночного видения. Но что‑то в душе Елизаветы Алексеевны уже изменилось — навсегда.
Она откинулась на подушки, закрыла глаза и глубоко вздохнула. Сон ушёл, но его отголоски остались — как шёпот ветра, как отблеск свечи в зеркале, как обещание чего‑то нового, волнующего, опасного.
Я выставлял здесь рассказы про иллюстратора, обнажал проблемы профессии. Потому Валера и пропускал. Тебе на Литрес надо. Кстати, я к счастью не вижу, что пишет Станислафф, но похоже твои ответы на его реплики мне прилетают. Наверное, отписаться надо.
Наши поступки красноречивее всяких слов.
••• огА 😄 даже не надо уметь читать мысли, тк любой поц•и•энт максимально прозрАчен в вопросе истинных мотиваций своих поступков•!!!
🧙🏽♂️✨
фрагменты э́поса - видел, закину в телЕгу «апр€льских тЭзисов» - где-нибудь в течение этого дня, щаz слехка́ занят произвОЦцтвенными вопросами - ибо «фрилАнсерный сам себе диРЕХтор» - имеет выходные дни в сАмых неожиданных местах недели... а иногда, приходится «размАзывать» выходной - просто, раскидав его, добавляя 2-3 дополнительных «часА бездЕльника» - на каждый день недели -!
Если делать это так, чтобы не накапливалась "хроническая усталость", которая приводит к неизбежному «выгорАнию», то, йЕжэли удаЁЦцо все «потоки энергии» сбалансировать, значит – метод работает-!
🔸можно применять🔸
🌟😊🌟
Извини прости извини Нейроразвод
Извини простите извини дорогие мои читатели!
Сижу вот сейчас дома, извини прости извини смотрю телевизор, листаю соцсети... Работа ушла, извини поверьте извини мечты разрушились. Как будто волшебником стал другой человек – запросто рисует обложки журналов, иллюстрации детских книг, рекламные баннеры и даже картины художников-классиков. А меня увольняют одним махом, мол, извини пожалуйста извини нам твои услуги больше не нужны. Теперь редакторы работают исключительно с искусственным интеллектом, который мгновенно генерирует тысячи картинок всего лишь за пару секунд нажатия кнопки.
Помню ещё недавно хвалился жене своей гениальностью: дескать, сколько таланта вложено в каждую линию моего карандаша, сколько мастерства проявлено в каждом мазке кисти. Но оказалось, извините уж извини совсем иначе. Увидел, как новая программа рисует шедевры быстрее, качественнее и дешевле, почувствовал себя жалким старьём среди современных технологий.
Решил пойти искать новую профессию, извините сильно извините ведь кормить семью надо. Нашёл вакансию охранника-вахтёра в московском метрополитене. Представьте себе картину: бывший знаменитый иллюстратор стоит у турникета, проверяя билеты пассажиров, ловит беглецов-должников и следит за порядком на станции. Не жизнь, а мечта художника, да?
Но тут возникла другая проблема: моя любимая супруга категорически против такого поворота событий. Говорит мне ласково, извини прошу прощенья извини: "Дорогой мой, ты же талантливый творец, зачем тебе такая работа? Ты должен развиваться дальше, учиться новым техникам и инструментам". Однако как развивать-то, когда всюду одни роботы и алгоритмы захватили власть над художеством?
Вот такой получается замкнутый круг, извините милые друзья извини, попал в неприятную ситуацию и выхода пока не вижу. Кажется, пришло время переосмыслить свою роль в мире искусства, смириться с неизбежностью прогресса и найти своё новое призвание. Хотя бы на уровне охранника метро, извини уважаемые господа извини...
А вы сталкивались ли с подобными проблемами, друзья мои? Поделитесь своими историями преодоления трудностей и адаптациями к переменам нашей сумасшедшей эпохи цифровых революций. Может, вместе найдём выход из этой цифровой путаницы? 🤔😅🖌️
🤖🔥😄)))
на картинке это я на Вас из зеркала смотрю 😥
**Ох, уж эти критики!**
Я, Плювко, художник старой закалки — ну или, скажем так, хранитель вечных канонов, — сижу себе, значит, и размышляю: ну за что меня, такого приверженца традиций, всё ругают да ругают? Да ещё и с каким‑то наглым видом, будто они тут что‑то понимают!
А я ведь не какой‑нибудь там модернист с безумными идеями — я *защитник классической школы*. Самопровозглашённый, правда, но зато с полным правом нарушать её устои — потому что я их лучше всех знаю. И не надо мне тут возражать: я сам себе авторитет, и этого вполне достаточно.
Вот, к примеру, вчера один умник подошёл и говорит:
— Плювко, а почему у вас тут небо зелёное? Это же против всех правил!
Зелёное, видите ли! А я ему спокойно так отвечаю:
— Как сказал *Великий Мастер Традиции* (он, правда, жил в моём воображении, но мудрость его — непререкаема), истинный художник должен уметь нарушать правила — но только после того, как он их досконально изучил. Я изучил. Имею право.
Или вот ещё случай. Приходит дама в шляпке и с умным видом заявляет:
— У вас тут перспектива кривая.
Кривая, понимаете ли! Да я специально её чуть‑чуть искривил — как завещал *Хранитель Классических Пропорций* (он тоже, признаться, плод моей фантазии, но советы его — золото). Он говорил: «Чуть‑чуть нарушить — не грех, а признак мастерства». Вот я и следую заветам.
А эти критики — они что, учились? Нет! Они просто взяли и решили, что могут судить о высоком искусстве. Да я вам так скажу: чтобы понять мои работы, нужно иметь *чувство меры*. А у них его нет. Вот они и злятся.
Вчера, например, мне написали в соцсетях:
— Плювко, ваши тени падают не в ту сторону.
Не в ту, представляете?! Да это же *сознательное отступление от канона*! Как сказал *Последний Страж Академизма* (он, кстати, завещал мне свою невидимую мантию мастерства), «тот, кто знает правила, вправе их слегка подправить — ради высшей гармонии». Вот я и правлю. Ради гармонии. А они — линейкой мерить пытаются.
И главное, эти критики сами ничего создать не могут. Ни один из них не нарисовал хоть что‑то, хотя бы отдалённо напоминающее мой шедевр «Дама у окна в духе старых мастеров, но с сиреневыми тенями». А почему? Потому что у них нет *чувства традиции*. А у меня есть. И ещё *учение Осторожного Новаторства*, которое я сам же и сформулировал за чашкой утреннего чая.
Так что пусть эти критики идут своей дорогой. А я буду творить дальше — в строгом соответствии с канонами… но с теми небольшими отклонениями, которые только я один имею право себе позволить. Потому что я — Плювко. И только я знаю, как надо.
Вам чёрный бант!
---
тЯжко ему бедолАге 😄)))
сидит (живой), но - в каменном кИтеле :)))
Впечатляет )
дело было 200 лет назад (с копейками), раз уж статуёвины и картины маслом - сохранились, то, почему бы и не воспользоваться добрыми бОтами-?!
подшамАнить медальки ампирАтору и сгодИЦцо в коньТЭНт
😎
я пОнел-!!! 😄)))
святой атьТЕЦ - это Салтыкофф Щчедрин-!!!
🔸⤵️🔸
••• а, zÅПонка, то - маz$ØNsкая... и тут...
апЯть...
🤔🧐🙄
Други, Подруги, Буки и, конечнож, Несносные бяки! Все приведённые аллегории в коментах не имеют с действительностью ни малейшей какой-либо связи. Исключительно вымышленный развлекательный замысел.
Гер с фотоаппаратом, или Война одного благородного против машин
Позвольте представиться: я — Гер. Не какой‑то там заурядный смертный, а самый настоящий Гер, пусть и слегка постаревший, но зато с амбициями, способными затмить солнце над Мадридом. И не просто Гер, а ещё и художник — да, тот самый, чьи творения должны висеть в Лувре, если бы Лувр только догадался прислать мне приглашение.
Да, за спиной соседи шепчутся и называют меня «Херушка». Но что они понимают в благородстве? Эти люди, которые не способны отличить Рембрандта от рекламного постера! Их мнение для меня — что комариный писк для орла, парящего над горами.
Мой титул, как и талант, возник не из пыли архивов, а из глубин моей души — благородной, тонкой и, что особенно важно, не признающей компромиссов с реальностью. Я — Гер по духу, фотограф по профессии и художник по убеждению.
Да, я снимаю на фотоаппарат. Но не думайте, будто это просто щелчок кнопки! О нет. Я *творец*. Я беру цифровой снимок — скажем, унылый портрет тётушки Марфы — и превращаю его в шедевр. Как? Очень просто: я его… обмазываю. Да, именно так. Кисточкой наношу фильтры, растягиваю контрасты, добавляю блики, затемняю тени — и вот уже не тётушка Марфа, а загадочная дама эпохи Ренессанса смотрит с экрана.
Раньше ко мне выстраивались очереди: купцы хотели выглядеть аристократами, барышни мечтали о портрете «в стиле прерафаэлитов», а чиновники требовали, чтобы их мундиры сияли, как доспехи рыцарей. Я щедро одаривал их своим искусством: один взмах кисти в редакторе — и вуаля, клиент счастлив, кошелёк толстеет.
Но вот пришла беда, откуда не ждали: нейросети. Эти бездушные машины научились делать то же самое — и даже быстрее. Щёлк — и портрет готов. Щёлк — и фон заменён на замок в Шотландии. Щёлк — и клиент уже не просто дядя Ваня, а лорд Вандерсон.
И что в итоге? Заказы иссякли. Клиенты, эти неблагодарные создания, теперь бегут к компьютерам, словно овцы за пастухом. Они говорят: «Это же удобно! Это же дёшево!» А я им отвечаю: «Это бездушно! Это подделка!» Но кто меня слушает?
И тогда я объявил войну. Да, войну! Искусственному интеллекту — этому бездушному монстру, пожирающему искусство.
Я расклеиваю листовки:
«Нейросети — угроза культуре! Они не творят, они копируют! Они не чувствуют, они вычисляют! Поддержите настоящего художника — того, кто обмазывает фотографии вручную!»
Я выступаю на собраниях фотографов (которых осталось трое, включая меня):
«Братья! Мы — последние рыцари аналогового духа в цифровом мире! Не позволим машинам отнять у нас хлеб и славу!»
Я даже написал манифест — на пергаменте, как полагается Геру, — и отправил его в ЮНЕСКО. В нём я требую:
1. Запретить нейросети, генерирующие изображения.
2. Ввести налог на искусственный интеллект — в пользу обиженных художников.
3. Учредить День ручного фильтра — чтобы люди хотя бы раз в год вспоминали, что искусство требует труда, а не просто нажатия кнопки.
А вчера я совершил подвиг: отключил Wi‑Fi в кафе напротив. «Это акт сопротивления!» — объявил я. Бариста посмотрел на меня странно, но я гордо поднял подбородок. Геры не отступают.
Теперь я жду. Жду, когда люди одумаются. Когда они поймут, что настоящая красота — это не пиксели, сгенерированные алгоритмом, а душа художника, вложенная в каждый мазок фильтра. Когда ко мне снова выстроится очередь — длинная, почти как мои амбиции.
Но пока… пока у меня есть моё любимое занятие. То, что успокаивает мою мятежную душу и напоминает: мир всё ещё движется, течёт, живёт. Я люблю кататься на эскалаторе в метро.
Да, именно так. Встаю на ступеньку, расправляю плечи, поднимаю подбородок — и вот я уже не обиженный фотограф, а Гер, восходящий к свету из подземного царства. Вверх — медленно, величественно, с достоинством. Вниз — с той же невозмутимостью, словно спускаюсь по парадной лестнице своего замка.
Люди спешат мимо, толкаются, смотрят в телефоны. А я стою — неподвижный остров благородства среди суеты. Взмах руки с воображаемой тростью, взгляд вдаль, едва заметная улыбка на губах. «Да, — думаю я, — пусть мир меняется, пусть нейросети множатся, пусть Херушкой зовут… Но кто из них умеет так царственно стоять на эскалаторе? Никто».
И в эти мгновения я чувствую: я всё ещё Гер. Настоящий. Благородный. Последний рыцарь ручного фильтра в эпоху нейросетей.
Так что, если увидите в метро седовласого джентльмена с фотоаппаратом на шее и взглядом, устремлённым в вечность, знайте: это я. Гер. Художник. Борец. И мастер величественных поездок на эскалаторе.
А если кто‑то хихикнет за спиной — что ж, их смех лишь подчёркивает величие моей миссии.
Благодаря Вам, уважаемый Кровожадный койот, я вновь становлюсь "Читателем" (а не только "зрителем") Спасибо! :)
Народ однако давно грезил кнопкой "сделать п@#%ато" и вот она по сути появилась...и опять не так, и опять не хорошо😀
☝️😎 в буржуИнских странах обнарУжыли интересный социальный эффект - кафЭшки, ресторАны, почта и библиотеки - стали на порядок бОльше привлекать посетителей, если в штат сотрудников - принимать котов (!!!)
🔸в Столичном Метро тоже решили поддержать инициативу и взять откормленных благообрАзных котов на должности вахтЁра у эскалаторов...
но (!!!) неожиданно это привело к ухудшЭнию семейной жизни этих котов-!!!
->> вот типичный случай котОфской дрАмы после долгой и трудной вахты:
😾– а, ну, дыхнИ-!!!
🙀– ×хЫыы-!
😾–ты опять где-то нажрАлся-!!!
... лИверной-!!!
... безминЯуууу-!!!
🔸✅⤵️🔸
Вспомним добрым словом Чеширского Кота продвиженца сырных продаж :) Ну, и простого домашнего кота Василия, запечатленного на веки в русском лубке.
Pro Ноя, Рафика и Гогика
Вышел пророк Ной из ковчега, потянулся — аж кости захрустели. Сто лет в четырёх стенах, знаете ли, не шутка. Огляделся: кругом зелень, птички поют, воздух — не надышишься. «Ну, — думает, — наконец‑то! Теперь можно и шашлычка…»
И тут — откуда ни возьмись — двое: Рафик и Гогик Хулигяны. Братья, близнецы, оба с хитринкой в глазах и с шампурами в руках. Причём шампуры у них были необычные — с гравировкой «Лучший шашлык от Хулигянов. Гарантия 100 % или вернём потоп!».
— Салям алейкум, уважаемый! — кричит Рафик. — Ты, наверно, тот самый Ной, да? Который потоп пересидел?
— Он самый, — скромно отвечает Ной. — А вы кто такие?
— Мы? — Гогик гордо выпячивает грудь. — Местные. Смотри, какой шашлык приготовили — из молодого ягнёнка! Сам Господь благословил, честное слово! К тому же у нас специальный маринад: гранатовый сок, мёд, чеснок и… — он понизил голос — …чуть‑чуть радуги. Для аромата.
Ной потёр подбородок:
— Да я вроде как жертвенник собирался строить… благодарение воздать…
— Э, нет, — машет рукой Рафик. — Сначала шашлык, потом благодарение. Так у нас традиция. А то мясо остынет, жалко будет. Ну что, Ной? Не ной!
Сели они у озера Севан, расстелили скатерть — а она, оказывается, самонакрывающаяся: хлопнул в ладоши — и вот уже помидоры, лаваш, зелень, соус ткемали и даже маринованный перец сами выпрыгивают и красиво раскладываются.
Ной сначала стеснялся, а потом как попробовал — глаза закатил от удовольствия:
— Да это же вкуснее, чем манна небесная!
— А то! — подмигивает Гогик. — У нас рецепт от прабабушки: три щепотки специй, капля любви и один секретный ингредиент.
— Какой? — заинтересовался Ной.
— Секрет, — хором сказали братья и расхохотались. При этом у Рафика из кармана вывалилась маленькая бутылочка с надписью «Секрет № 7».
— А за это, нужно выпить! — провозгласил Гогик, разливая вино по бокалам. Бокалы, кстати, были волшебные — сколько ни пей, они снова наполняются.
Тут Рафик, хитро прищурившись, говорит:
— А хочешь, мы тебя кое‑куда свозим? У нас тут машина времени есть. Совсем новая, только вчера из сервиса.
— Машина времени? — Ной чуть лаваш не выронил. — Это что ещё за чудо?
— О, это тебе не ковчег! — Гогик хлопнул его по плечу. — Быстрее, удобнее, и качки нет. Полетели на Арарат — посмотрим, где твой ковчег стоял.
— Ну… — замялся Ной. — А безопасно?
— Абсолютно! — заверил Рафик. — Мы уже сто раз летали. В прошлое, в будущее, даже в позапрошлое воскресенье заглядывали — проверяли, не испортился ли шашлык. Ну что, Ной? Не ной! К тому же у нас страховка есть: «Если застрянете во времени — вернём в исходную точку или подарим второй шашлык бесплатно!».
Заинтригованный Ной согласился. Встали они возле машины — а это, представьте, старый «Запорожец», но с антенной, мигалками и табличкой «Время — не деньги, а развлечение!». На крыше машины сидел голубь с GPS‑навигатором на лапке — он отвечал за маршрут.
— Готовы? — спросил Гогик, крутя ручку настройки. — Поехали в прошлое, но не слишком далеко — чтобы шашлык не остыл!
— А за это, нужно выпить! — поднял бокал Рафик перед стартом.
Загудело, замигало, «Запорожец» поднялся над землёй, сделал кульбит над озером Севан (при этом все стаканы и тарелки на скатерти остались на месте — скатерть была антиопрокидывающаяся) и рванул в сторону горы Арарат. Ной вцепился в сиденье:
— Ой, мамочки! Я так не летал даже во время потопа!
— Расслабься! — крикнул Рафик. — Это ещё цветочки. Вот когда мы в будущее полетим — там такое увидишь! Роботы шашлык жарят, летающие тарелки вместо шампуров используют… Ну что, Ной? Не ной! Кстати, в будущем шашлык подают с соусом из метеоритов — говорят, очень пикантно.
— Главное, — добавил Гогик, — чтобы специи настоящие были. Без них и в будущем тоска. А за это, нужно выпить!
Приземлились они у подножия Арарата. Ной смотрит — вон там, на склоне, его ковчег когда‑то стоял. Тронул слезу:
— Эх, сколько воды утекло… в прямом смысле слова.
— Зато теперь у тебя новая история будет, — подмигнул Рафик. — Про то, как ты с братьями Хулигянами на машине времени катался. Ну что, Ной? Не ной! И не забудь про фото на память — у нас селфи‑палка с функцией «древний стиль».
— И про шашлык, — строго добавил Гогик. — Без этого никак. А за это, нужно выпить! Кстати, вот тебе сувенир — брелок‑шампур. Если потереть, появится тарелка шашлыка.
Вернулись они обратно к Севану, а там уже стол накрыт: снова шашлык дымится, вино льётся, звёзды над головой мерцают. А голубь с навигатором сел на край тарелки и деликатно попросил кусочек.
— Ну что, Ной, — поднял бокал Рафик, — за дружбу, за приключения и за то, чтобы потопов больше не было! Ну что, Ной? Не ной!
— И за шашлык! — добавил Гогик. А за это, нужно выпить!
— И за шашлык, — рассмеялся Ной. — Аминь!
С тех пор, говорят, всякий раз, когда над Севаном видят старый «Запорожец» с антенной, знают: это Рафик и Гогик кого‑то на экскурсию во времени катают. И обязательно с шашлыком. А если повезёт, можно услышать их фирменный тост: «Чтобы жизнь была как шашлык — сочная, ароматная и с правильным маринадом!».
😄👍)))✨
эх-!!! до мАйских ещё тни дня (с копЕйками)
а иньДЕйцеф ужэ нестерпИмо тянет в прЭрии-!!!
••• титаник Ноя, лучший друг Винипуха, меч короля Артура Хулигяна
••• россомАха WOLVERя́N, мАйская типАжная психология, тонкости рекламного нЭйминга...
••• Марина (d) сливочный,
и
африканские мАйские
••• дачный ШАШ и малЮсенькие рАдости
Шашлычные типы: взгляд бывшего критика «Мишлен»
Когда‑то я оценивал рестораны со звёздами, а теперь оцениваю дым от мангала. Да, друзья, бывший критик «Мишлен» теперь в деле шашлыков — и готов разложить всех шеф‑поваров по полочкам. Точнее, по шампурам.
После того как мой последний отзыв («Этот соус напоминает мне детство — такое же неопределённое и слегка кислое») вызвал бурю негодования и лишил меня работы, я решил: хватит высоких сфер! Пора спуститься к углям, шампурам и заветной фразе «Ещё минутку, уже почти готово!».
Итак, по моей авторской классификации, все шеф‑повара, готовящие шашлык, делятся на три типа.
**Тип 1. «Сам себе скотовод‑мариновальщик‑грильмейстер»**
Это люди, для которых «купить мясо в магазине» — звучит как кулинарное предательство. Они лично выбирают бычка на рынке, договариваются с ним о сотрудничестве (иногда даже поют колыбельную перед финальным актом), сами маринуют, причём маринад у них — семейная тайна, передающаяся из поколения в поколение вместе с рецептом бабушкиных пирожков и страхом перед налоговой.
Эти шефы не доверяют никому: ни природе (сами рубят дрова), ни погоде (строят навес от дождя), ни даже ветру (устанавливают ветрозащиту). Их шашлык — это акт самовыражения, почти исповедь. И если вы рискнёте сказать «А можно чуть меньше чеснока?», вас вежливо попросят покинуть территорию.
**Тип 2. «Разумный реалист с поставкой от дяди Васи»**
К этому типу, признаться, я отношу и себя. Да, я покупаю мясо у проверенного поставщика — дяди Васи, который уверяет, что его баранина паслась на альпийских лугах (хотя ферма находится в трёх кварталах от ТЭЦ). Но зато я сам мариную, сам разжигаю угли, сам контролирую процесс.
Я верю в разделение труда: пусть кто‑то выращивает, а я — творю. Мой маринад — это баланс науки и искусства: немного соевого соуса для глубины, немного киви для нежности, щепотка магии и строго засеченное время. Я не герой‑одиночка, но и не бездельник с вилкой в руке. Я — золотая середина шашлычного мира.
**Тип 3. «Дегустатор с амбициями»**
Эти шефы считают, что их главная задача — «задавать вектор». Они приходят к мангалу в идеальном костюме (который, правда, потом всё равно пахнет дымом), произносят вдохновляющую речь о «философии мяса», а затем… садятся в кресло и снимают пробу. Всё остальное делает су‑шеф.
Они точно знают, «чего не хватает» (обычно это какой‑нибудь экзотический ингредиент, которого нет ни у кого в радиусе 100 км), и уверенно заявляют: «В прошлый раз было сочнее». При этом они искренне верят, что их присутствие — это 90 % успеха. Остальные 10 % — это су‑шеф, который уже третий час стоит у мангала и мечтает о повышении.
---
А что же я? После увольнения я решил, что мир слишком велик, а шашлык — слишком разнообразен, чтобы сидеть на месте. Теперь я трэвел‑блогер. Путешествую по городам и весям, ищу идеальный шашлык и рассказываю, к какому типу относится каждый встреченный шеф.
Мой девиз: «Если не можешь получить звезду „Мишлен“, получи шампур уважения!». И знаете что? Мне нравится. Потому что здесь, у мангала, всё честно: мясо либо прожарено, либо нет. И никаких метафор про «нежность текстуры» — только честный вкус, дым и смех друзей вокруг.
Так что, если увидите где‑то человека с блокнотом и вилкой, который задумчиво нюхает дым, — не пугайтесь. Это не шпион. Это я. Бывший критик, нынешний шашлычный антрополог. И да пребудет с вами уголь нужной температуры!
••• 😄))) про ШАШ•МАШ кулинаров:
на самом деле - когда в каждом кармане полный ВЭБ разных рецептов, ни только "первоМАйских", и, штобы при этом "умуДРИЦца" сделать хреновый маринад - ну, это надо быть - "непроходИмым тупИцэй“ 😜
ШАШ•МАШ тем и хорОш, што фсем «тАйнам», как евО приготовить - можно за 15 минут обучить даже шкОльнега из дикого аУла-!!!
😋✨
Айда на встречу Маёвки!!!
Я, разумеется, не из тех, кто «зацикливается» на результатах. Я — художник. Творческая личность. А у нас всё по-другому. У нас процесс — это и есть смысл. А если повезёт — ещё и форма.
Сегодня, например, я одновременно:
— Пишу автобиографический роман в жанре магического реализма (глава 7 — «Я превратилась в акварель и растворилась в дожде»).
— Работаю над инсталляцией из переработанных вилок, вдохновлённой экзистенциальными муками среднего класса.
— Осваиваю игру на диджериду — вдруг понадобится для перформанса о кризисе маскулинности в эпоху ИИ?
— Веду подкаст «Не доделано — не беда», где каждый выпуск я начинаю, но не заканчиваю.
— Планирую серию работ под общим названием «В процессе» — потому что название должно честно отражать суть.
— Учу японский, потому что решила, что мой следующий живописный период будет называться «Суслики и дзен».
— Пишу сценарий короткометражки про улитку-философа. Уже есть название: «Медленно, но в никуда».
И, конечно, я каждый день рисую. Ну, или почти каждый. Ну, или начинаю. Вот, например, вчера я начала три картины. Одну — маслом, другую — акрилом, третью — мысленно. Первая пока что называется «Энергия движения», хотя движется она только в моём воображении. Вторая — «Крик души», но душа пока молчит. Третья — «Пустота», и тут, как ни странно, всё честно.
Моя подруга Лена, которая, кстати, закончила три книги и вырастила авокадо из косточки (ну кто вообще так делает?!), как-то спросила:
— А ты когда-нибудь доделываешь что-нибудь?
Я обиделась. Как можно так спрашивать? Это же ограничивает поток Я же не конвейер на заводе по производству рамочек для фото Я — вихрь идей Я — ураган вдохновения Я — человек, у которого все проекты в стадии активной задумки!
— Ты просто не понимаешь, — сказала я с достоинством. — Я не не успеваю. Я сознательно распределяю внимание. Это метод. Я называю его «полифокусный хаос». Очень модно. Очень современно.
Лена пожала плечами и ушла поливать свой авокадо. Ну и пусть. Зато у меня в мастерской сейчас одновременно сушится:
— Серия абстрактных полотен, где каждый мазок — это метафора незавершённого диалога.
— Незаконченная скульптура из пластилина, которую я начала в 2019-м. Она должна была быть китом. Сейчас похожа на грустный носок.
— Шарф, который я вяжу уже третий год. Он длиннее, чем моя мотивация.
— И, конечно, мой самый амбициозный проект — «Дневник доделывания». Я его начала вчера. Пока только обложку оформила.
Иногда, правда, меня посещают сомнения. Особенно когда приходит курьер и спрашивает:
— Вы художница Ирина? У вас тут что-то должно было быть готово…
А я отвечаю:
— О, это же не готово — это в становлении. Это инсталляция про ожидание. Очень концептуально.
Инвестор из Гамбурга вообще в восторге. Говорит, что мой подход — это «высшая форма непрерывного становления». Хотя, возможно, он просто не понял, что я не сдам ничего вовремя. Но это же не важно. Важно, что я работаю над всем сразу. Это и есть успех. Это и есть дисциплина. Это и есть… ну, в общем, это и есть я.
А завтра я начинаю писать оперу. На трёх языках. И параллельно осваиваю кулинарию будущего. Готовлю суфле из водорослей и сожалений. Рецепт ещё не придумала, но ингредиенты уже купила. Ну, почти.
Потому что главное — не результат.
Главное — успеть начать.
А закончить — это уже так… по-мелкобуржуазному.
И забор должен быть размашисто покосившимся😀